пятница, 3 января 2014 г.

ДЖОН КИГАН. ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА. АМЕРИКА И АРМАГЕДДОН



"Они уже никогда не придут, поскольку наши субмарины отправят их на дно, — так 31 января 1917 года заявил на заседании бюджетного комитета германского парламента морской министр адмирал Капелле, — С военной точки зрения Америка — ничто, еще раз ничто и трижды ничто".

В начале 1917 года, за четыре месяца до того как Соединенные Штаты вступили в войну на стороне союзников, их армия — в отличие от многочисленного и современного американского флота — действительно не представляла собой никакой сколько-нибудь значимой силы. Она насчитывала 107 641 человек и по численности стояла на 71-м месте в мире. С момента заключения Аппоматтокского перемирия, то есть с 1851 года, она не участвовала ни в одной крупной операции за рубежами своей страны и не имела никакого современного вооружения, более крупного, чем орудия среднего калибра. Национальная гвардия, являющаяся основным резервом армии, хотя и была более многочисленна (132 000 человек), однако представляла собой всего лишь милиционные формирования каждого из 48 штатов, плохо обученные даже в самых богатых штатах. Федеральные власти уделяли ей минимум внимания. Единственными действительно первоклассными войсками являлся корпус морской пехоты, но его формирования были разбросаны по заокеанским владениям Штатов и оккупированным территориям, в том числе республикам Центральной Америки, в политику которых США решили вмешаться после испано-американской войны 1898 года.
Тем не менее в июне 1917 года командующий американскими экспедиционными силами генерал Джон Дж. Першинг прибыл во Францию. 4 июля, в день Независимости, части его 1-й дивизии прошли парадным маршем по улицам Парижа. В течение последующих четырех месяцев вслед за ними планировалось перебросить в Европу свежие силы — 80 дивизий, то есть 3 миллиона человек. Это было больше любой из воюющих армий — будь то британская, французская или германская. К марту 1918 года во Францию прибыло уже 318 тысяч человек — первые из 1300 тысяч, которым предстояло появиться к августу, и ни один из них, пересекая Атлантику, не погиб, невзирая на морские операции противника.
В истории мировых войн редко случается так, чтобы положение изменилось в пользу одной из сторон из-за внезапно установившегося численного перевеса. Такое произошло с французскими войсками в 1813 году, когда крах Московской кампании Наполеона позволил русской армии объединиться с британской и австрийской. Такой же перевес получили в 1863 году Соединенные Штаты, противостоящие конфедерации Юга, когда активный отклик на военный призыв привел под знамена армии Севера миллионы — против сотен тысяч южан. Таким же образом изменилось положение изолированной Великобритании и терпящего положение Советского Союза в 1941 году, когда поспешное решение Гитлера объявить войну Соединенным Штатам привело к тому, что эта страна — одна из крупнейших мировых держав — выдвинула свои силы для противостояния нацистской Германии и империалистической Японии. В 1918 году решение президента Вильсона объявить войну Германии и ее союзникам принесло подобное подкрепление союзникам. На заявление Капелле: "Они никогда не придут" Америка мелодраматически ответила: "Лафайет, я здесь".
Соединенные Штаты не хотели участвовать в войне. Америка, как сказал ее президент Вудро Вильсон, была "слишком горда, чтобы воевать". Она удержалась даже после прямых дипломатических оскорблений — от потопления "Лузитании" с американскими пассажирами на борту до попытки разжечь диверсионную войну в Мексике, никак не ответив на эти провокации. Однако когда дошло до прямых военных действий, исключительный потенциал американской промышленности и человеческой организации активизировал энергию ее народа. В конечном итоге было решено через местные гражданские регистрационные пункты собрать армию для переброски во Францию. В 1917–1918 годах в США было зарегистрировано свыше 24 миллионов военнообязанных. Те из них, кого сочли наиболее подходящими — молодые неженатые мужчины, не содержащие иждивенцев, — составили первый контингент численностью в 2 миллиона 810 тысяч человек. Вместе с уже состоящими на службе в регулярной армии, Национальной гвардии и Морском корпусе они образовали сухопутную добровольческую армию, насчитывающую к концу войны 4 миллиона человек.
Многие американцы в это время уже воевали. Некоторые в индивидуальном порядке вступили в британскую или канадскую армию. Другие в качестве добровольцев служили во Французском иностранном легионе. Большая группа американских летчиков уже сражалась в составе французских ВВС, образовав "эскадрилью Лафайета" — одно из ведущих истребительных соединений на Западном фронте. Эти ветераны передали свой бесценный опыт Американскому экспедиционному воздушному корпусу, который пересек Атлантику вслед за ними. Приходилось приложить усилия, чтобы освоить иностранную технику — американская промышленность была не в состоянии обеспечить экспедиционные силы танками, артиллерией и самолетами, и американские части в Европе использовали в основном французскую технику (3100 полевых орудий, 1200 гаубиц, 4800 самолетов). Несмотря на это, американцы быстро приобрели репутацию умелых летчиков, склонных к риску. Эдди Рикенбеккер, лучший американский ас, с равным правом может считаться героем как Франции, так и своей страны.
Больным местом американской мобилизации стал вопрос о службе чернокожего населения. У. Е. Б. Дю-Бойс, один из знаменитых чернокожих чемпионов начала XX века, заявлял: "Когда это будет наша страна, это будет наша война". Белая Америка, имевшая практически полностью белый командный состав армии, продолжала считать, что чернокожее население лишено боевого духа. Войска были склонны использовать черных американцев только в составе подразделений снабжения или вспомогательных частях — даже невзирая на тот факт, что "солдаты-бизоны", четыре регулярных полка чернокожей пехоты и кавалерии, уже прекрасно проявили себя во время войны на индейской границе, а черные полки успешно действовали во время гражданской войны. Неохотно была принята и 92-я черная дивизия, в которой командирами подразделений были чернокожие офицеры, но ни один из них не имел звания выше капитана. Это не могло благоприятно отразиться на их действиях. Ошибочное мнение о расовой неполноценности ("Бедные негры, они просто безнадежны" — писал командующий корпусом, в состав которого входила 92-я дивизия) было распространено во всей американской армии. Ни один из профессиональных американских офицеров, казалось, не обратил внимания на то доверие, которые заслужили у французов чернокожие формирования сенегальских стрелков, сохранившие готовность сражаться даже во второй половине 1917 года, когда на какой-то момент могло показаться, что коренные белые французы уже утратили волю к сопротивлению. Расистски настроенным американским офицерам AEF была простительна эта ошибка. Они не могли представить черных формирований, участвующих в войнах, которые вела Америка в конце XX века. Тем не менее скудные записи о действии чернокожих американских частей на Западном фронте в 1918 году подтверждают их пессимистические прогнозы. От них ожидали немногого, и они немногого добились.
Рядовые солдаты армий союзников, британцы или французы, никогда не задавались расовыми вопросами, которые были чисто внутренней проблемой американской армии. Для потрепанных армий, то наступавших, то отступавших с 1914 по 1917 год, вид "пончиков" — прозвище, повсеместно закрепившееся за американскими новобранцами в последний год войны — не нес ничего, кроме возрождения надежды. Их популярность отмечалась повсюду. Американцы были добросердечны, улыбчивы, полны энтузиазма и не желали думать о трудностях. "Мы здесь все наладим", — говорил весь их вид. Французские и британские военные профессионалы, с тревогой отмечавшие отсутствие у AEF навыков техники ведения боя (в особенности методов действия артиллерии и межвойсковой координации), распространяли сообщения о том, что американцы могут быть задействованы только в качестве частей второй линии или на второстепенных участках фронта. Но Першинг считал иначе. По его мнению, американская армия под американским командованием была единственной силой, способной добиться перевеса на фронте. Принципиальный момент для него заключался в том, что это определяло вклад американских экспедиционных сил в победу.
Прибытие экспедиционных сил генерала Лафайета на помощь колонистам в 1781 году, в кризисный момент американской Войны за независимость, заставило их противников-британцев столкнуться с силой, которой они не смогли ничего противопоставить. Появление американцев в 1917 году не создало столь решительного перевеса. К последнему году войны германская армия была уже достаточно перенапряжена — после того как в 1915 и 1916 годах была вынуждена поддерживать своего союзника Австрию, а также после потерь, понесенных под Верденом и Соммой и неожиданного восстановления русской армии в 1916 году. Однако она перевесила чашу весов.
Политический крах России позволил немцам высвободить с Восточного фронта 50 пехотных дивизий, которые могли быть переброшены на запад для последнего, победоносного наступления. И это уже были не посредственные дивизии второй линии. Тотальный развал российской армии к концу 1917 года позволил германскому Верховному командованию оставить на востоке не больше войск, чем требовалось для поддержания порядка и контроля за экономической эксплуатацией захваченных территорий. В основном они состояли из ландверных формирований при поддержке некоторого количества кавалерии. Штурмовые войска, принимавшие участие в разгроме армий Керенского — Гвардейская и Гвардейская резервная дивизии, а также прусские и северо-германские дивизии, входившие еще в довоенную армию — были успешно свернуты в течение зимы и переброшены по железной дороге на Запад, чтобы вместе с уже находящимися на Западном фронте войсками образовать готовую к наступлению армию в 60 дивизий.
Германское верховное командование, которое столь долго было вынуждено придерживаться на западе оборонительной стратегии, теперь было охвачено великой идеей разработки усовершенствованных методов развертывания наступательных войск — последнего резерва, который они могли надеяться собрать. Серьезной проблемой немцев было почти полное отсутствие танков. Неуклюжий опытный образец находился еще на стадии разработки. Были попытки использовать несколько британских танков, захваченных в 1917 году, но этим нельзя было добиться той концентрации танковых сил, какую могли позволить себе британцы или французы. За отсутствием танков Гинденбург и Людендорф рассчитывали лишь на усовершенствованную артиллерийскую и пехотную тактику, отточенную на последних стадиях русской кампании, которая могла бы компенсировать слабость технического уровня германской армии.
Германская пехота была вооружена большим количеством ручных пулеметов (модель 08/15), которые представляли собой практически полный и равноценный аналог британских и французских легких пулеметов системы Льюиса и Шоша. Немецких солдат обучали прежде всего "просачиваться" во вражеские позиции, образуя очаги сопротивления в глубине обороны противника — а не останавливаться для штурма, когда их пытаются остановить. Эта тактика стала предшественницей тактики "блицкрига", которую германская армия столь успешно применяла во время механизированных операций во время Второй Мировой войны. Вдобавок каждая атакующая дивизия получила приказ сформировать специальные "штурмовые" батальоны легковооруженной пехоты. Вооруженные гранатами и карабинами, они должны были создать глубокие и узкие проходы в передней линии обороны вражеских позиций, разбивая оборону противника на изолированные сектора, чтобы облегчить задачу следующим за ними волнам пехоты.
Основная ставка в этом плане германской атаки, несомненно, делалась на скорость. В предыдущем году Нивель строил нереалистические планы прорваться сквозь германские позиции на Шемн-де-Дам за четыре часа. Ему не хватило выучки пехоты и мощности артиллерии, чтобы реализовать свой план. Ныне Людендорф имел достаточно войск и артиллерии, а кроме того, вполне реальные планы. Противника следовало атаковать по всей линии 50-мильного фронта и углубиться в его позиции. Проникновение атаки достигалось за счет привлечения колоссальной мощности артиллерии, ведущей обстрел на малой, средней и большой дальности. Этот сокрушительный шквал огня должен был продолжаться в течение четырех часов. Артиллерийские силы, которые Людендорф рассчитывал задействовать для этой бомбардировки, насчитывали 6473 полевых, средних и тяжелых орудия, а также 3532 мортиры различного калибра, для которых было поставлено свыше миллиона снарядов. Все орудия, многие из которых были переброшены с Восточного фронта, были предварительно пристреляны на специальных полигонах. После этих пристрелок были получены данные по отклонению результатов каждого орудия от теоретических расчетов, после чего соотносились с метеорологическими данными, такими, как атмосферное давление и скорость ветра. Такая техника позволяла — настолько, насколько это вообще было в человеческих возможностях — максимально точно поражать цели противника, будь то траншеи или огневые позиции. К обычным снарядам были добавлены газовые, со слезоточивым газом или удушающим фосгеном. Расчет делался на то, чтобы обмануть солдат противника, которые перед обстрелом надевали противогазы. Слезоточивый газ должен был заставить их сбросить противогазы — естественная реакция на выступающие слезы — после чего фосген выводил их из строя.
Некоторое подобие такой комбинации приемов уже применялись в сентябре 1917 года против русских войск под Ригой, когда германская артиллерия без предварительной пристрелки открыла огонь по русским позициям и создала условия для их прорыва. Брухмюллер, советник Людендорфа по артиллерийским делам, к удовлетворению последнего добился, чтобы орудия были предварительно пристреляны за линией фронта — чтобы таким образом не обнаруживать своих позиций и не превращать их в потенциальную цель для орудий противника еще до начала атаки. Таким образом он создал для пехоты условия, в которых она могла добиться победы.
Именно этот проверенный эксперимент Брухмюллера имел в виду Гинденбург, когда 11 ноября 1917 года под Монсом пришел к решению начать в следующем году наступление на запад по принципу "все или ничего". Он связывал с ним большие ожидания. В письме к Гинденбургу от 7 января Людендорф передает мнение высшего командования по этому поводу: "Предложенный план нового наступления… обещает успех, на который мы рассчитываем… Мы сможем [после этого] выйти на позиции, которые позволят нам диктовать западным державам такие условия заключения мира, которые нужны нам для безопасности наших границ, удовлетворения наших экономических интересов и позиции в мире после войны".
Окончательная победа обещала принести на Западе вознаграждение за все приложенные усилия. Особенно важным оказывались контроль за индустриальной экономикой Бельгии и присоединение угольных и железорудных бассейнов Лонви-Брие к обширному промышленному региону германского Рура. Фламандоязычный район Бельгии, традиционно относящийся враждебно к франкоязычной Валлонии, не мог устоять перед таким соблазном. В феврале 1917 года консул Фландрии под патронажем германского военного правительства утвердился в Брюсселе, и на протяжении последующих месяцев выторговывал для себя автономию под протекторатом Германии. Однако осуществление надежд Фландрии, связанных с этой автономией, не входило в расчет Германии. Фландрия хотела демократии и полной независимости — Германия настаивала на сохранении ее подчиненного положения. Ее внешняя политика в отношении Бельгии в течение 1918 года была провалена упрямством людей, чьи пантевтонские чувства не простирались так далеко, чтобы отказаться от национальных прав отдельных частей германского народа.
Война на востоке продолжается Несмотря на то, что внимание Германии было приковано прежде всего к Западному фронту, где готовилось наступление, ее политические интересы, связанные с будущим империи, были по-прежнему сосредоточены на Востоке. Там националистические настроения были менее осознаны, а стремление к независимости не столь сильно. Германия точно рассчитала, что установление подчиненных отношений с народами, которые только что освободились от власти старой Российской империи, обещает быть более результативным. Народы Балтии — литовцы, латыши и эстонцы — сохраняли память о древних связях с германоязычными землями[27]. Большая часть класса землевладельцев имела германское происхождение. Финляндия, хотя и обладала до некоторой степени автономией в составе Российской империи, была не против добиться полной независимости и принять для этого помощь Германии. Первоначально политика Ленина в отношении нерусских народов, входивших в состав бывшей империи, состояла в том, чтобы позволить им выйти из нее, если у них возникнет такое стремление — но одновременно оказывать поддержку местным левым силам и с помощью оставшихся там русских солдат установить просоветскую власть. В странах Прибалтики, которая в результате успешного наступления 1916–1917 годов уже находилась под оккупацией Германии, попытки устроить революцию быстро провалились, и был установлен полунезависимый прогерманский режим. Некоторый протест это вызвало в Литве, но там недовольство прекратилось после объявления ее полной независимости. В Финляндии, где власть парламента — института, оставшегося в наследство от царского режима — была четко разделена между правыми и левыми, разногласия по поводу отношений с Германией привели к гражданской войне. Правые занимали в европейском конфликте прогерманскую позицию и даже создали свое добровольческое формирование — 27-й егерский батальон, который сражался в составе германских войск на Балтийском фронте начиная с 1916 года. Готовность правых вступить в альянс с Германией после объявления в 1917 году независимости спровоцировала левых сформировать собственную рабочую милицию. В январе 1918 года между ними начались сражения. Левые захватили Хельсинки, правые закрепились в северных провинциях. Немцы прислали в Финляндию войска, 70 тысяч винтовок, 150 пулеметов и 12 полевых орудий — все это вооружение было русского производства. Одновременно с этим из России прибыл новый командующий, которому было суждено возглавить армию сторонников правых — Густав Маннергейм, балтийский дворянин, бывший царский офицер, человек выдающихся личных качеств и талантливый военный.
Карьера Маннергейма началась в кавалергардах — старейшем кавалерийском полку царской армии. Он служил в Образцовом кавалерийском эскадроне под командованием Брусилова. Его карьера стала отражением его выдающихся качеств. Война принесла ему командование 6-м кавалерийским корпусом, который ему удалось сохранить в целости после развала имперской армии[28], который последовал за крахом наступления Керенского. После Октябрьской революции, однако, он решил, что должен отказаться от лояльности к своей родине. Он направился в Финляндию и принял пост главнокомандующего антибольшевистской армией. 31 декабря в Петрограде большевики, под давлением Германии, признали независимость Финляндии. Однако четырьмя днями позже Сталин убедил Петроградский Совет изменить условия, на которых Финляндии предоставлялась независимость[29], а затем предложил финским социалистам помощь России в установлении "социалистической власти". Материальная основа для этого уже существовала. На финской территории находились еще не репатриированные русские формирования и финская Красная гвардия. В то время как подразделения Маннергейма находились в западных районах Эстерботнии, левые занимали зону промышленных городов юга страны.
В течение января-февраля 1918 года обе стороны готовились к схватке. Силы красных насчитывали около 90 тысяч человек, в расположении Маннергейма было только 40 тысяч. Однако его войска находились под командованием профессиональных военных, поддержку им составили кадры из 27-го егерского батальона, в то время как красным командирам недоставало подготовки. Мало того: Германия готовилась перебросить в Финляндию опытные экспедиционные войска (в основном из состава Балтийской дивизии генерала фон дер Гольца). Ленина же тревожила необходимость принятия на территории, находящейся в непосредственной близости от "сердца революции", таких мер, которые могли вызывать недовольство Германии. Военных частей, дислоцированных в районе Петрограда, едва ли хватило, чтобы защитить большевистское руководство от неприятеля в случае организованного вторжения иностранных экспедиционных войск. После оглашения Брест-Литовского договора, формально означавшего окончание войны между Россией и Германией, Советы действительно начали отводить войска из Финляндии — однако продолжали тайно поддерживать и снабжать местные красные формирования.
Маннергейм воспользовался ситуацией и двинулся вперед. Лидер финских националистов Свинхувуд, придерживавшийся прогерманских взглядов, с некоторой неохотой принял план Германии — ради сохранения спокойствия сделать его страну экономически и политически зависимой от Германской империи. Одновременно с этим он кратко провозглашал, что его страна должна быть не "частью какой-либо другой империи, но… великой, освобожденной, независимой Финляндией". В начале марта Красная армия пыталась атаковать Эстерботнию, находившуюся под контролем Маннергейма, и последний перешел в наступление. Хотя его противники занимали столицу страны, с тыла им угрожали другие формирования националистов, действующие на Карельском перешейке между Балтикой и Ладожским озером. Именно по Карельскому перешейку проходили коммуникационные линии между расположением красных формирований и Петроградом. План Маннергейма заключался в том, чтобы организовать концентрическое наступление, которое одновременно перерезало эти линии и ставило красные войска на пересечение двух сходящихся направлений атаки.
Прежде чем он смог довести свой план до конца, Балтийская дивизия фон дер Гольца, которая была задержана льдом на южном побережье Балтики, появилась в порту Ганге[30] — бывшей передовой базе царского военного флота. Она двинулась на Хельсинки и 13 апреля вошла в столицу. Тем временем 6 апреля Маннергейм взял Тампере — основной оплот красных войск на юге. Эта победа позволяла ему перебросить войска на юго-восток страны, в Карелию. Эти войска вскоре вынудили формирования Красной гвардии к поспешному отступлению через границу в Россию, и 2 мая ее сопротивление армии Маннергейма прекратилось.
Теперь Финляндия была свободна как от иностранного империализма, так и иностранной идеологии, которые пытались укорениться на ее земле. Тем не менее, она все еще не была независима. Немцы взяли высокую плату за свою поддержку и вмешательство. Договор, подписанный между двумя странами 2 марта, предоставлял Германии право свободной торговли с Финляндией — но не Финляндии с Германией. Он связывал Финляндию обязательством не заключать никаких союзных договоров с другими государствами без согласия Германии. Правительство Свинхувуда было согласно принять подчиненный дипломатический и экономический статус и даже признать немецкого князя в качестве регента восстановленного Beликого княжества — если это гарантировало защиту Германии в случае угрозы возобновления социальной революции или агрессии со стороны России.
Маннергейм не был на это согласен. Его пламенное национальное чувство[31] и заслуженная гордость победой его армии укрепили его в решимости не подчиняться никаким иностранным авторитетам. Кроме того, он был твердо убежден, что Германия не сможет выиграть мировую войну, которую сама развязала, и это достаточное основание, чтобы отвергнуть любую политику, использующую Финляндию в ее стратегических интересах. 30 мая он вышел в отставку и уехал в Швецию, откуда ему было суждено вернуться в конце войны, чтобы провести переговоры почетного урегулирования разногласий между его страной и победителями.
Хотя Финляндия пошла на компромисс в союзе с Германией, она быстро и сравнительно безболезненно вышла из хаоса, вызванного катаклизмом в России. Общие потери в войне насчитывали 30 тысяч человек[32]. Это была большая цифра для страны с населением в три миллиона человек — но совершенно незначительная как сама по себе, так и в сравнении со страшной платой за гражданскую войну, которая разыгралась в это время в России. Эта война завершилась только в 1921 году и унесла жизни, прямо или косвенно, по крайней мере, семи — а возможно, и десяти миллионов человек. Это в пять раз больше, чем было убито в сражениях с 1914 по 1917 год.
В России не требовалось никакой гражданской войны, чтобы большевики потеряли все те преимущества, которые они приобрели за первые месяцы революции — преимущества, утраченные в результате их неудачной дипломатии и безнадежно нереалистичного доверия к силе революционного импульса, который должен был подорвать капиталистическую систему "снизу". Но с ноября 1917 года по март 1918-го большевики одержали серьезную внутреннюю победу в большинстве из семидесяти пяти провинций и областей, на которые была разделена прежняя царская империя. В ходе так называемой железнодорожной ("эшелонной") войны отборные отряды вооруженных революционеров двинулись во все стороны от Петрограда по железным дорогам[33], чтобы устанавливать контакт с девятью сотнями Советов, которые заменили официальные органы администрации в российских городах и областных центрах, и подавлять сопротивление групп, противостоящих Октябрьской революции. В течение этого краткого, но блистательного эпизода революции Ленин использовал российские железные дороги так, как Мольтке не смог использовать немецкие в 1914 году. В нужный момент решающее усилие было направлено в ключевые точки. Ряд небольших, но важных побед в итоге привел к торжеству революционных сил.
Теперь, когда Россия была у них в руках, большевики могли уклониться от установленных Германией сроков мирного урегулирования, которое подтверждало бы их победу. Условия Брест-Литовского договора были жесткими. Они требовали от большевиков, чтобы Царство Польское[34], и большинство прибалтийских земель перестали быть частью России. Русские войска должны были быть выведены из Финляндии и Закавказья, а с националистами Украины должен был быть заключен мир с признанием их независимости. Впрочем, Польша и Прибалтика и без того уже были потеряны для России. В Финляндии верх одерживали националисты Маннергейма, власть большевиков в Украине и Закавказье была хрупкой, а местами ее вообще не признавали. Условия Брест-Литовского договора оказывались жесткими скорее на бумаге, а не фактически. Большевики могли спокойно подписаться под ними без всякого ущерба для себя — молча решив, что отторгнутые территории можно будет вернуть назад, когда положение Германии ухудшится, а их — улучшится. Тем не менее большевики питали иллюзии, что мировая революция, которую они сделали действительностью у себя на родине, угрожает всем "империалистическим державам" и что лучшее, что они могут сделать, бросая вызов Германии, — это призвать рабочих Германии к солидарности в борьбе против их господ.
Эти иллюзии во многом питались известиями о волне забастовок, которая прокатилась по Германии с 28 января 1918 года. В ней участвовал миллион промышленных рабочих, чьи лидеры призывали к "миру без аннексий" — что было основным лозунгом большевиков. В некоторых германских городах были организованы советы рабочих. Забастовки, тем не менее, быстро были разогнаны. К тому же, как и во время подобных забастовок во Франции в 1917 году, основной импульс исходил не от революционного энтузиазма, а от усталости и военных тягот — как психологических, так и материальных.
Тем не менее последствия договора с Германией для большевистского руководства оказались бедственными. Ленин со своей обычной практичностью требовал осторожности — утверждая, что время, выигранное за счет принятия условий Германии, должно быть использовано для усиления вооруженной силы революции, способной противостоять врагам внутренним и внешним. Но Троцкий, теперь занимающий пост Народного комиссара иностранных дел, находился в плену романтической идеологии, которая принесла ему большинство в большевистском Центральном Комитете. Для того, чтобы заставить немцев сделать наихудший из всех возможных шагов, который должен был призвать на головы империалистов весь гнев мировой революции — сначала в Германии, а затем в других капиталистических странах — требовалось, чтобы наступило состояние "не мира и не войны". Россия не должна была ни подписывать мирных соглашений, ни продолжать сражаться. В силу серьезности этого чрезвычайного решения — отказа от применения материальной силы в ожидании духовного краха врагов революции, 29 января была объявлена общая демобилизация русской армии. В течение еще десяти дней в Брест-Литовске Троцкий продолжал уклоняться от вопросов германской стороны. Но 9 февраля немцы подписали сепаратный мир с Украиной — и одновременно выдвинули большевикам ультиматум, потребовав от них подписать договор к следующему дню. В противном случае перемирие, заключенное в декабре прошлого года, прекращало свое действие, и немецкая армия вместе с австрийскими и турецкими силами начинала наступление на территории бывшей Российской империи.
Наступление, начатое после прекращения перемирия, было стремительным. В результате операции "Фаустшлаг"[35], немцы сокрушили большевистские силы в Белоруссии и на Западной Украине, в Крыму, в промышленном районе Донецкого каменноугольного бассейна[36]. К 8 мая они уже вышли на Дон. В течение менее чем двух месяцев территория площадью 130 тысяч квадратных миль, равная площади Франции, содержащая лучшие сельскохозяйственные земли России, сырьевую базу и значительную часть ее промышленности, была захвачена неприятелем. "Это самая комичная война из всех, которые мне известны, — писал генерал Макс Хоффман, служивший у Гинденбурга начальником штаба во время Танненбергского сражения. — Мы помещаем массу пехотинцев с пулеметами и одним орудием на поезд и высаживаем их на следующей станции; они захватывают ее, берут в плен большевиков, собирают некоторое количество войск и так далее. Эти действия обладают, во всяком случае, обаянием новизны". Это была новизна молниеносной победы, о которой мечтал Шлиффен, и которой германская армия не достигала ни разу с начала войны.
Молниеносные победы, как показывает опыт, оборачивается несчастными последствиями — обычно для самих победителей. Операция "Фаустшлаг" имела последствия, но ко многим несправедливостям, сотворенным русской революцией, добавилось зло, причиненное не немцами, но терпящими поражение большевиками. Их поражение привело к трем последствиям. Во-первых, многие российские партии, бывшие в меньшинстве, ухватились за возможность сбросить власть Петрограда и установить свои собственные правительства. Во-вторых, неудача, которую потерпели большевики в противостоянии германскому вторжению, способствовало тому, что они были вынуждены согласиться подписать мир на условиях, диктуемых Германией. Это укрепило западных союзников — Францию и Великобританию, а также Соединенные Штаты и Японию — в решении установить военное присутствие на территории России с целью подвергнуть оккупационные войска Германии непрерывной военной угрозе. Наконец, крах вооруженных сил большевиков предоставил противникам революции в России возможность развернуть контрреволюционные действия, которые быстро переросли в гражданскую войну.
Финны стали первой нацией, которая добилась независимости. За ними последовали этнические румыны провинций Бессарабия и Молдавия; при поддержке остатков румынской армии в январе 1918 года они провозгласили Молдавскую Народную Республику, которая в апреле стала частью Румынии. Несмотря на присутствие значительного числа русских как национального меньшинства, ей было суждено оставаться в составе Румынии до 1940 года[37]. В Закавказье, которое оказалось под властью царского правительства только в девятнадцатом столетии, русское население было немногочисленным. Это были главным образом городские жители, железнодорожные рабочие, государственные служащие или солдаты. Доминирующая часть населения — грузины и армяне христианского вероисповедания, тюркоязычные мусульмане азербайджанцы — в ноябре 1917 получили в Петрограде от большевиков право создать свою собственную организацию самоуправления и в апреле 1918 года провозгласили Федеративную Демократическую Республику. Но эта федерация продержалась только месяц и закончилась возобновлением давнего военного противостояния между тремя народами. Независимость Армении и Азербайджана была потеряна в 1920 году, а Грузии — в 1921 году, когда большевики решили не возвращаться к политике уступок и политических свобод.
Закавказье и Прикаспийская область, находившиеся на юго-востоке региона, оставались бы захолустными районами, если бы не содержали ресурсы величайшей стратегической важности — кавказскую нефть, очищавшуюся в порту Баку на Каспийском море, и туркестанский хлопок из Прикаспия. Для отправки этих ресурсов в центральные районы страны здесь были построены железные дороги. В рамках Брест-Литовского договора большевистская Россия была обязана поставлять определенный процент ресурсов Закавказья в Германию. Естественно, что большевики хотели удержать их для собственных целей.
Одновременно Турция лелеяла надежды включить тюркоязычные прикаспийские территории в состав Оттоманской империи. Весной 1918 года германские войска, дислоцированные в восточной Украине и районе Донецкого бассейна, двинули свои колонны на восток — в направлении Баку. Тогда же Турция начала перемещение армии через кавказскую границу. В это же время Британия, согласно подписанному с царской Россией в 1907 году соглашению о разделе сфер влияния, державшая свои войска в южной Персии, также направила их в Прикаспийский регион.
На ранних этапах Великой войны индо-британские формирования укрепили свое присутствие в регионе, установив так называемую "Восточно-Персидскую границу". Целью его создания было предотвращение деятельности немецкой, австрийской и турецкой агентуры, занимавшейся раздуванием межнациональных проблем на северо-западной границе Индии с Афганистаном. Для расширения масштабов действий в Персию была переброшена индийская 28-я кавалерийская дивизия, в то время как местные войска, южно-персидские стрелки, были направлены для патрулирования границы индийского Белуджистана с Персией. К моменту начала германо-турецкого наступления в Закавказье весной 1918 года британское присутствие в регионе было значительно усилено. В январе колонны британских бронеавтомобилей под командованием генерала Данстервиля ("Данстерфорс") начали продвигаться из Месопотамии к Каспию. Их конечной целью был Баку. Вслед за ними в июне группа индийских войск под командованием генерала Маллесона выдвинулась к северу, чтобы организовать в персидском городе Мешхед на южном берегу Каспийского моря базу для дальнейших операций с целью предотвращения проникновения германских или турецких войск на территорию русской Средней Азии.
Это были не слишком масштабные усилия для столь обширной области — но и прежде в "большую игру", в которую с начала девятнадцатого столетия играли Великобритания и Россия, укрепляя свое влияние в Средней Азии, с обеих сторон вовлекалось лишь незначительное количество людей. С присоединением в 80-х годах XIX века к Российской империи центрально-азиатских ханств и эмиратов возможность Британии играть на местной племенной политике заметно сократилась. Эта проблема была разрешена взаимной договоренностью сторон, приведшей к заключению англо-русского соглашения 1907 года. В нем были определены их интересы, касающиеся Афганистана, Персии и Тибета.
Революция привела к тому, что "большая игра" началась вновь, а число игроков в ней заметно умножилось. Вожди местных племенных групп с одобрения Ленина (о чем он впоследствии сожалел) учредили местные органы самоуправления и организовывали так называемую "диктатуру Центрокаспия". К ним присоединились германские и австро-венгерские военнопленные, которых здесь находилось в общей сложности до 35 тысяч человек. К услугам пленных в качестве солдат охотно прибегали все партии — но те в основном предпочитали сражаться на стороне большевиков. Другой силой были сами большевики, базировавшиеся в Астрахани, расположенной в дельте Волги, и в Ташкенте на Центрально-Азиатской железной дороге. Еще одним участником игры стали германские и турецкие войска, которые из восточной Украины и с Кавказа двигались на Баку. Впереди шли разведывательные подразделения и дипломатические миссии.
Но оставались и британцы. Данстервиль, однокашник Редьярда Киплинга и прообраз его Сталки, считал делом чести не допустить к бакинской нефти ни немцев, ни турок. Он приложил все усилия, чтобы помочь Маллесону и препятствовать контактам Турции с тюркоязычными народами Средней Азии. К этому времени турки уже использовали Центрально-Азиатскую железную дорогу и надеялись спровоцировать волнения в Афганистане и на северо-западной границе Индии. Как это ни удивительно — хотя иной исход вполне был возможен, — драма Великой Войны в Средней Азии так и не получила своего завершения. В сентябре 1918 года Данстервил был отброшен от Баку наступлением турок, которое закончилось грандиозной резней бакинских армян азербайджанцами. Вторжение Маллесона в Среднюю Азию вскоре возобновилось — одновременно с убийством захваченных в Баку двадцати шести большевистских комиссаров, которое также произошло в сентябре. Оно было совершено тюркскими конфедератами, однако дало Советскому правительству возможность для обвинений в адрес британского империализма и его деятельности в Центральной Азии[38] — эти обвинения продолжались все время существования русского коммунизма.
Ни германскому, ни турецкому присутствию в Каспийской области не суждено было продлиться. Для Германии оно закончилось с поражением на Западном фронте, для Турции — с крахом ее Османской империи после перемирия 31 октября 1918 года. В конце концов победу в Средней Азии одержали большевики — хотя их война против жителей Кавказа продолжалась до 1921 года. Еще довольно долго после этого продолжалась борьба с восстанием тюркских "басмачей" в Средней Азии — краткую, но трагическую страницу вписало в нее появление в качестве вождя повстанцев бывшего лидера младотурок Энвер-паши[39]. Тем не менее центрально-азиатский эпизод стал важным элементом куда более широкого комплекса акций по иностранному вмешательству в дела России — которое отравляло отношения между Западом и Советским Союзом на протяжении многих последующих десятилетий.
Все западные союзники — Франция и Великобритания, а также США и Япония — в течение 1918 года направляли свои войска в Россию. Тем не менее вопреки версии, позже созданной советскими историками, первоначально они вовсе не собирались свергать советскую власть. В самом деле, первыми войсками, которые в буквальном смысле вступили на русский берег, стала партия из 170 британских морских пехотинцев, высадившихся в Мурманске на севере России 4 марта 1918 года — на следующий день после того, как большевики наконец-то подписали Брест-Литовский договор. Эти войска прибыли сюда с одобрения Троцкого, который двумя днями раньше отправил Мурманскому Совету телеграмму с распоряжением принять любую помощь союзников. И Троцкий, и британцы имели здесь общие интересы. Мурманск был главным портом, через который с 1914 по 1917 год в Россию шли поставки британского оружия и снаряжения. Он был буквально забит оружием и боеприпасами. После победы белых в финской гражданской войне как Троцкий, так и Великобритания имели основания опасаться, что финны и их германские союзники постараются захватить эту значительную материальную базу. Белые финны, имевшие здесь также и территориальные претензии, действительно стремились к этому. Эти действия вызвали неодобрение Маннергейма. Он был недоволен проявлением такой крикливой и неосмотрительной антисоюзнической инициативы. Это была причина, которая, помимо всего прочего, побудила его отказаться от командования, уйти в отставку и уехать в Швецию[40]. Особое беспокойство у Троцкого вызывало то обстоятельство, что финны, и без того неплохо вооруженные немцами, могли при поддержке Германии двинуться на Петроград. В то же время британцев беспокоила перспектива превращения немцами Мурманска в военно-морскую базу. Она располагалась бы к северу от их минных полей, и с нее подводные лодки могли свободно атаковать север Атлантики.
Кроме того, Троцкий рассчитывал получить запас британского оружия для оснащения Красной армии, которая, после опрометчивого роспуска прежней русской армии 29 января 1918 года, была вновь создана указом от 3 февраля, учредившим ее главное командование, Указ о воинской повинности должен был последовать вскоре. Функция Красной армии должна была состоять в защите революции от ее настоящего неприятеля, которым, как определил Троцкий в своей речи на заседании Центрального Комитета в апреле 1918 года, был не "наш внутренний классовый противник, жалкий и презренный", но "могущественный внешний неприятель, который использует огромную централизованную машину для массового убийства и истребления революции". Под "внешним неприятелем" он подразумевал не британцев, французов и американцев, а немцев, австрийцев и турок, которые не только укрепились на русской земле, но значительно расширили контролируемую ими территорию. Теперь они управляли самыми богатыми сельскохозяйственными горнодобывающими областями — Украиной, Донбассом и Кавказом. Таким образом, даже в апреле 1918 года, несмотря на подписание Брест-Литовского договора, который теоретически означал заключение мира между большевиками и врагами России, несмотря на идеологическую враждебность, которую большевики питали к капиталистической системе, представляемую Великобританией, Францией и Соединенными Штатами, большевиков и западных союзников все еще объединял общий интерес — поражение Центральных держав.
Здание общих интересов пошатнулось в ноябре 1917 года, после того, как большевики провозгласили перемирие и призвали союзников начать мирные переговоры с Германией, Австрией и Турцией. Еще один толчок последовал в декабре, когда Франция и Британия поддержали попытки контрреволюционного сопротивления в России, направив к ним своих представителей, в надежде, что они добьются возобновления участия русских вооруженных сил в военных действиях, которым Ленин и Троцкий пытались положить конец. Поиск общих интересов возобновился в январе, в результате чего в феврале большевики использовали предложение помощи союзников как средство добиться от Германии лучших условий в Бресте-Литовском. После того как Германия навязала свои условия договора, и он был ратифицирован на 4-м съезде Советов 15 марта (чего Ленин добился с огромным трудом), казалось, что надеждам на успешность этих поисков суждено угаснуть. Однако благодаря деспотизму германской оккупационной политики на Украине и за ее пределами эта надежда все еще сохранялась — если бы по ряду непредвиденных случайностей события не сложились так, чтобы повлечь за собой безнадежные разногласия между большевиками и Западом.
Летом 1918 года западные союзники окончательно запутались в отношениях с большевиками и их русскими противниками. Ввязываться во внутрироссийский конфликт вовсе не входило в их планы. Как ни бедственны были последствия Октябрьской революции, и как ни отвратительна была программа большевистского правительства, у союзников было достаточно реализма в тактике осуществления политики, чтобы удержаться от непоправимого разрыва отношений с режимом, который управлял российской столицей и выжил — несмотря на все странности его административной системы. Хотя внутренние противники большевиков придерживались патриотических антигерманских взглядов и были сторонниками традиционного порядка, они были дезорганизованы, разобщены и рассеяны по окраинам России. Наиболее значимая группировка, известная как Добровольческая армия, фактически была создана в течение одной ночи в ноябре 1917 года усилиями двух ведущих генералов царской армии — Алексеева, бывшего начальника Генерального штаба, и Корнилова. Последний в ноябре сделал попытку восстановить свои полномочия, бежав из их плохо охраняемой тюрьмы в Быхове (недалеко от прежней штаб-квартиры высшего командования в Могилеве) в отдаленную область на Дону на юге России. Дон был выбран в качестве расположения Добровольческой армии но той причине, что именно там была родина самого крупного казачьего войска, чья неистовая преданность царю позволяла видеть в них наиболее надежную силу, способную поднять знамя контрреволюционного движения против окопавшихся в Петрограде большевиков.
Однако казаки — как донские, так и более удаленные кубанские — были недостаточно многочисленны и организованы, чтобы стать реальной угрозой советской власти, что лидеры Добровольческой армии весьма быстро обнаружили. Сопротивление донских казаков было сломлено в феврале 1918 года натиском Красной армии. А когда Корнилов увел небольшую Добровольческую армию через степь к Кубани, разразилась катастрофа. После того как Корнилов был убит случайным снарядом, сменивший его энергичный Деникин не смог найти безопасной базы для своего войска и беженцев. Последним отрядам общей численностью 4 тысячи человек было суждено распасться в апреле под натиском большевистских армий и раствориться в бескрайних российских просторах.
Фактором, который внес в ситуацию совершенно неожиданные изменения, стало появление силы, которую первоначально никто не принимал во внимание — ни союзники, ни большевики, ни их противники. Этим фактором оказались чехословацкие военнопленные, освобожденные еще до ноябрьского перемирия. В апреле они начали свой исход из России, чтобы присоединиться к армии союзников на Западном фронте.
В 1918 году на Украине находилось множество военнопленных — как германских, так и австро-венгерских. Но пока немцы ожидали освобождения, которое им должно было принести появление германских частей, два самых крупных австро-венгерских контингента, польский и чешский, решили не репатриироваться, а перейти на сторону своих недавних противников и сражаться за освобождение своей родины от имперского владычества. Поляки совершили ошибку, переметнувшись к партии украинских сепаратистов, и в феврале вновь попали в плен к немцам, когда Центральная Рада — комитет украинских националистов — подписала с немцами собственный мир в Бресте-Литовском. Более осмотрительные чехи не испытывали никакого доверия к Раде и настояли на том, чтобы им позволили покинуть Россию и направиться во Францию по Транссибирской железной дороге, обеспечив себе безопасность согласием большевиков на то, что они будут находиться в пути с марта по май. Это путешествие не обрадовало ни британцев, которые надеялись, что чехи отправятся на север и окажут им помощь в защите Мурманска, ни французов, которые хотели, чтобы чехи остались на Украине и сражались там с немцами. Но чехи, имеющие возможность напрямую связываться с находящимися за границей лидерами своего временного правительства Масариком и Бенешом, твердо стояли на своем. Их целью был Владивосток, где они были намерены ожидать отправки во Францию. Они полагали, что ничто не прервет их пути.
Тем не менее транзит был прерван 14 мая 1918 года, когда на территории Западной Сибири, в Челябинске, произошла стычка между следующими на восток чехами и группой венгерских военнопленных, которые возвращались на запад, чтобы присоединиться к армии Габсбургов. Почвой для столкновения стал патриотизм: для чехов он означал независимость Чехословакии, для венгров — их привилегированное место в империи Габсбургов. В стычке один из чехов был ранен. Над напавшим на него венгром был учинен самосуд. Когда местные большевики вмешались, чтобы восстановить порядок, чехи схватились за оружие, чтобы утвердить свое право пользования Транссибирской железной дорогой для собственных исключительных целей. Чехов насчитывалось 40 тысяч человек, и эта масса, разбитая на отдельные группы, была растянута по всей длине железной дороги — от Волги до Владивостока. Как справедливо подозревали чехи, таким образом большевики хотели нейтрализовать их организацию. Под влиянием энергичного антибольшевистски настроенного офицера Рудольфа Гайды[41] они были в состоянии и в настроении не позволять использовать железную дорогу для любой другой цели, кроме их транзита. Потеря Транссибирской железной дороги была серьезной неудачей большевиков, поскольку захват и сохранение ими власти до сих пор держался на владении железными дорогами. Однако худшее было еще впереди. Чехи, первоначально нейтрально относившиеся как к большевикам, так и к их русским противникам, включились в серию жестоких местных операций на востоке вдоль железной дороги, которые косвенно способствовали свержению советской власти в Сибири. К середине лета 1918 года как Сибирь, так и Урал, то есть большая часть территории России, была потеряна большевиками.
Тем временем западные союзники, связанные обещанием переброски Чехословацкого корпуса для использования его на Западном фронте, начали оказывать чехам помощь в форме денег и оружия, а также одобрения войскам, которые неожиданно обнаружили горячее стремление не покидать Россию прежде, чем они нанесут большевизму смертельный удар. В то же самое время русские контрреволюционеры, включая как объявившего себя верховным правителем адмирала Колчака в Сибири, так и изначальных вождей Добровольческой армии на юге России, а также донских и кубанских казаков, ободренные успехами чехов, с новым воодушевлением вступили в борьбу. Явная общность мотивов, которыми все они руководствовались, стала достаточным основанием для того, чтобы союзники также оказали им поддержку. Изначально у союзников не было никакого стремления сделать большевиков своими противниками. На то была серьезная и хорошо известная причина — искренняя ненависть большевиков к немцам, австрийцам и туркам как к завоевателям, расхищающим историческую российскую территорию. Тем не менее к концу лета 1918 года союзники реально оказались в состоянии войны с большевистским правительством в Москве, поддерживая контрреволюцию на юге и в Сибири и высадив на территории страны собственные военные силы — британские на севере России, французские на Украине, японские и американские на Тихоокеанском побережье.
В результате война в России стала полноценной частью Великой войны. Па севере страны объединенные франко-британо-американские войска под командованием грозного (в том числе и внешне — благодаря своему гигантскому росту) британского генерала Айронсайда, в будущем главы Имперского Генерального штаба и предполагаемого прототипа вымышленного Ричарда Хеннея, героя популярных авантюрных рассказов Джона Бачена, объединились с местными антибольшевистски настроенными социалистами-революционерами и отодвинули свою линию обороны на 200 миль к югу от Белого моря. Зиму 1918–1919 года Айронсайд пережидал на реке Двине. В это время большевики собирали силы, чтобы дать ему отпор. Тем временем Айронсайд начал создание местных русских частей под командованием британских офицеров. Этот славяно-британский легион получил подкрепление в виде итальянских частей, а также принял помощь финского контингента, принципиально заинтересованного в аннексии русской территории — цели, от которых финнам до сих пор приходилось отказываться.
С Айронсайдом сотрудничало и большинство командиров британских экспедиционных сил на Балтике. Среди последних были военные миссии, рассчитанные на работу среди немецкого ополчения в Латвии и Эстонии (как говорил будущий фельдмаршал Александер, это были наиболее воинственные и мужественные солдаты, которыми он когда-либо командовал), армии недавно получивших независимость стран Прибалтики, а также Балтийские военно-морские силы под командованием контр-адмирала сэра Вальтера Коуэна. Летом 1919 года торпедные катера Коуэна потопили в Кронштадтской гавани два русских линкора — наиболее значительные боевые единицы, которыми располагал советский флот[42].
Тем временем в декабре 1918 года Франция высадила свои войска в черноморских портах Одессе и Севастополе. В состав этих войск входили греческие и польские подразделения. Французы попытались организовать здесь, местные части под командованием французских офицеров (у этих войск сложились скверные отношения с белогвардейскими формированиями) и двинуть их против Красной армии — правда, безуспешно. На Дальнем Востоке во Владивостоке в августе 1918 года высадились японские и американские войска, чтобы укрепить плацдарм для эвакуации Чешского корпуса. Затем сюда прибыл французский генерал Жанен, целью которого было наблюдение за операциями белых войск. Одновременно британцы сгружали с кораблей большие количества боеприпасов, которые должны были быть доставлены антибольшевистской армии адмирала Колчака. Японские войска постепенно продвигались к озеру Байкал, американцы остались на месте. Оба иностранных контингента в конечном счете должны были отправиться домой, в то время как чехи, на помощь которым они были посланы, сумели вырваться из России только в сентябре 1920 года. Таким образом, союзническая интервенция на российском Дальнем Востоке не привела ни к чему, кроме полного подтверждения в глазах Советов антибольшевистской политики Запада.
На самом деле направленность этой политики была прямо противоположной. 22 июля 1918 года премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж сообщил Военному кабинету, что "Британии нет дела до того, какого рода правительство установилось в России — республика, большевики или монархия". Есть все основания считать, что президент Вильсон разделял это мнение. Такой точки зрения до определенного времени придерживалась и Франция. До апреля 1918 года наиболее влиятельные партии во французском Генеральном штабе отклоняли предложения оказать поддержку антибольшевистским силам, так называемым "патриотическим группами, на том основании, что они предпочли германскую оккупацию по классовым соображениям, в то время как большевики стали жертвами обмана Союза Центральных держав и теперь, возможно, поняв свои прошлые ошибки, по крайней мере, обещали продолжать борьбу. Позже Франции было суждено отказаться от этой точки зрения и занять наиболее твердую антибольшевистскую позицию среди всех союзных держав. Тем не менее в течение весны 1918 года Великобритания и Америка питали надежды на то, что при помощи большевиков им удастся восстановить Восточный фронт, военные действия на котором должны были облегчить немецкое давление на Западе, где союзникам угрожало поражение. С этой целью — вновь открыть Восточный фронт — они имели виды и на чехов. Но союзники позволили себе постепенно все больше оказывать поддержку белым войскам — что окончательно запутало положение, которое Ленин и Сталин позже стали представлять как изначально проявленную враждебность западных держав к делу революции. На самом деле союзники, отчаявшиеся предотвратить новое наступление немцев, не совершали никаких антибольшевистских акций вплоть до середины лета 1918 года. С этого времени поступающие сведения неоспоримо указывали на то, что большевики отказались от своей первоначальной антигерманской политики и стали принимать милости от германской стороны ради собственного выживания.
До середины лета немцы не менее, чем союзники, были озадачены проблемой наилучшего выбора между враждующими российскими партиями — выбора, который обеспечил бы им максимальные преимущества. Армия, которая боялась, что "красная чума" распространится по стране и на фронте, желала "ликвидации" большевиков. Министерство иностранных дел, напротив, хотя и разделяло желание армии не допустить усиления России, и стремившееся в конечном счете расчленить ее, утверждало, что именно большевики подписали отвергнутый "патриотическими группами" Брест-Литовский договор. Это было в интересах Германии — и следовательно, имело смысл поддержать первых за счет последних. 28 июня кайзер, потребовавший сделать выбор между про- и антибольшевистской политикой, принял рекомендации Министерства иностранных дел. Согласно этим рекомендациям, большевистское правительство получало гарантии в том, что Германия отказывается от давления на Прибалтийские государства, а их финские союзники прекращают давление на Петроград, который они были в состоянии захватить без особых усилий. Эти гарантии были приняты Лениным и Троцким, поскольку позволяло перебросить их единственное эффективное военное формирование — Латышских стрелков — по западной ветке Транссибирской железной дороги на Урал. Там в конце июля они атаковали под Казанью Чехословацкий легион. С этого момента началось контрнаступление красных, в конечном счете приведшее к освобождению Транссибирской железной дороги. Чехи были отброшены на восток — к Владивостоку. Красные формирования, сражающиеся с белой армией Колчака и Деникина на юге России и в Сибири, получили подкрепление и снабжение. Этому контрнаступлению было суждено закончиться победой большевиков в Гражданской войне — победа, достигнутая не вопреки возможной поддержке союзниками противников большевиков, но благодаря решению Германии позволить большевизму выжить.
Перелом в войне на Западе Пока огромные и трудноуправляемые армии сталкивались на обширных пространствах Востока, на узком и плотном Западном фронте войска союзников сражались буквально локоть к локтю. Крах царской армии восстановил стратегическую ситуацию, которую Шлиффен положил в основу своего плана молниеносной победы над Францией — стратегический промежуток, в который для Германии не исходило никакой угрозы со стороны России. Это развязывало немцам руки, позволяя им получить численное превосходство на основном направлении наступления, целью которого был Париж. Преимущество их было значительным. Оставив сорок второсортных пехотных дивизий и три кавалерийские дивизии на Востоке в качестве гарнизона на огромных территориях, отданных большевиками по условиям Брест-Литовского договора, Людендорф мог развернуть на Западе 192 дивизии против 178 дивизий союзников.
Немецкие части включали большинство старых отборных формирований — гвардейские, егерские, прусские, швабские и лучшие из баварских. Так, 14-й корпус состоял из 4-й гвардейской дивизии и 25-й дивизии, сформированной из гвардейских полков небольших княжеств, а также 1-ю прусскую дивизию и дивизию военного времени — 228-ю резервную, состоящую из полков Бранденбурга и прусских территорий. Все они на четвертом году войны уже содержали высокий процент новобранцев и неоднократно сменяли свой личный состав. Некоторые пехотные полки потеряли весь свой первоначальный штат, с которым они отправлялись на войну в 1914 году. Тем не менее они по-прежнему высоко держали честь своего мундира, подкрепленную длинной чередой побед, одержанных на Востоке. Вот только на Западе находились германские армии, еще не сокрушившие неприятеля, которого они встретили. Весной 1918 года солдатам кайзера было обещано, что будущее наступление завершится внесением в их послужной список еще одной победы.
Германские пехотинцы не могли знать (хотя могли догадываться), что они составляли последние человеческие резервы своей страны. Впрочем, Великобритания и Франция находились не в лучшем положении. В течение прошедшего года они были вынуждены сократить состав своих пехотных дивизий с двенадцати до девяти батальонов, обеим странам уже катастрофически недоставало человеческих ресурсов чтобы заткнуть бреши в рядовом составе. Однако они имели перевес в материальном обеспечении — 4500 самолетов у союзников против 3670 в германской авиации, 18 500 орудий против 14000 у немцев и восемьсот танков против десяти. И сверх того, союзники могли рассчитывать на прибытие в Европу миллионной американской армии, которое компенсировало невозможность восполнить потери собственными силами. Напротив, войска Германии уже вобрали всех неподготовленных мужчин призывного возраста — это было достигнуто за счет почти поголовного призыва. К январю 1918 года Германия могла рассчитывать только на призывников 1900 года рождения. Однако эти юноши достигали совершеннолетия только осенью. Таким образом, перед Гинденбургом, Людендорфом и их солдатами в марте 1918 года стояла двойная задача: выиграть войну, прежде чем Новый Свет придет, чтобы восстановить баланс в Старом Свете, а также прежде чем резервы мужского населения Германии будут исчерпаны в тяжелом испытании финального наступления.
Выбор места для финального наступления ограничивался для обеих сторон — как это было начиная с того момента, как в 1914 году по окончании "маневренной войны" линия фронта на Западе окончательно стабилизировалась. Французы дважды пытались прорваться в Артуа и Шампани в 1915 году, а затем повторили попытку прорыва в Шампани в 1917 году. Британцы пробовали прорвать фронт на Сомме в 1916 году и во Фландрии в 1917-м. Немцы осуществили только одну крупную попытку — в 1916 году в Вердене, а затем предпринимали только атаки с ограниченными целями.
Теперь эра ограниченных целей для них закончилась. Их нынешней задачей было уничтожить армию — либо французскую, либо британскую. Германское командование стояло перед альтернативой; еще одно наступление на Верден или удар по британским войскам. Эти варианты были рассмотрены на роковой конференции в Монсе 11 ноября 1917 года. На ней полковник фон дер Шуленберг, командующий штабом армейской группы кронпринца Германии, добился повторения наступления на своем фронте, который включал Верден. Поражение британских армий, каким бы серьезным оно ни было, не удержало бы Великобританию от продолжения войны. Однако если бы потерпела поражение Франция, то ситуация на Западе резко менялась — и фронт в секторе Вердена казался наиболее удачным местом для подобного предприятия. Мнение подполковника Ветцеля, главы оперативного отдела Генерального штаба, совпадало с мнением Шуленберга и подтверждало результаты проведенного им анализа. Ветцель заявил, что Верден может стать местом, где победа Германии окажет глубочайшее воздействие на противника и пошатнет моральное состояние французской армии, лишив ее малейшего шанса начать наступление с помощью американских войск. Следующей атаке должны были подвергнуться британские войска.
Людендорф не был согласен ни с тем, ни с другим. Выслушав своего подчиненного, он заявил, что численности германских войск достаточно лишь для одного крупного удара — и привел три условия, на которые должны были быть при этом соблюдены. Германия должна была ударить как можно раньше — прежде чем Америка сможет бросить свои силы на чашу весов. Это означало конец февраля или начало марта. Целью наступления должен был стать удар по британцам. Людендорф осмотрел секторы фронта, где такой удар мог был быть нанесен и, не снимая со счетов Фландрии, заявил, что атака около Сен-Кантен кажется наиболее обещающей. Это был сектор, из которого предыдущей весной на восстановленную "Линию Гинденбурга" в стратегических целях было переброшено значительное количество войск. Теперь здесь простиралось то, что британцы с 1916 года называли "старое поле боя при Сомме" — пустыня, покрытая воронками от снарядов и заброшенными окопами. Людендорф считал, что, атакуя в этом месте, в рамках плана под кодовым названием "Михаэль", немецкие дивизии смогли бы двинуться вдоль русла реки Соммы к морю и "свернуть" британский фронт.
На этой стадии вопрос и был оставлен. В дальнейшем проводились и другие конференции, были исписаны горы бумаг с изложением альтернативных вариантов — включая атаку во Фландрии под кодовым названием "Георг", а также наступление в Аррасе — под шифром "Марс", и в окрестностях Парижа — "Архангел". Однако 21 января 1918 года Людендорф после окончательной инспекции армий выпустил четкие приказы для введения в действие плана "Михаэль". Кайзер был проинформирован о его намерениях в тот же день. 24 января и 8 февраля в войска были посланы предварительные инструкции. 10 марта подробный план был оглашен от имени Гинденбурга: "Атака группы "Михаэль" начнется 21 марта. Прорыв первых неприятельских позиций должен состояться в 9 ч. 40 мин. утра".
Стратегическую директиву сопровождало множество тактических инструкций. Баварский офицер, капитан Герман Гейер закрепил в армейском мышлении новое понятие "просачивание" — впоследствии это слово использовалось не только в немецкой армии. Другим его творением было наставление "Военное искусство атаки позиций", появившееся в январе 1918 года. Именно по этой инструкции и должна была действовать в ходе сражения группа "Михаэль". Гейер делал акцент на быстром продвижении впереди и полностью игнорировал безопасность флангов. Он писал, что "тактический прорыв по своей сути не является целью. Его цель — дать возможность использовать самую мощную форму атаки — охват пехоты. Ощущение опасности справа и слева вскоре приведут к остановке ее продвижения… Следует установить максимально быстрый темп продвижения… пехоту необходимо предупредить против слишком большой зависимости от заградительного огня". Специализированные штурмовые войска ударных волн получили указание — "пробиваться вперед". Людендорф подытожил цель группы "Михаэль" отрицанием понятия фиксированной стратегической цели. "Мы пробиваем дыру… Что будет дальше, увидим. Мы уже проделали этот путь в России".
В России действовало достаточное число дивизий, чтобы вызвать во Франции некоторое уважение, завоеванное в результате ряда побед над армиями царя, Керенского и Ленина. Однако теперь противниками этих дивизий были британцы, а не русские. Англичане были лучше оснащены, лучше подготовлены и пока не потерпели поражений на Западном фронте. Маловероятно, чтобы их оборона рухнула только из-за того, что в передовой будет пробита брешь. Людендорф, тем не менее, выбрал оптимальное место для наступления. Оно было лучше района Соммы, поскольку силы союзников на этом участке составляла Пятая армия, численно чуть ли не самая слабая из четырех армий Хэйга, и к тому же сильно пострадавшая при Пашендале, после которого так и не восстановилась полностью. Командовал армией генерал Хьюберт Гоф, чья репутация была не слишком блестящей — в то время как занимаемый им сектор являлся наиболее ответственным во всей британской зоне и наиболее трудным для обороны.
Гоф, кавалерист, любимец Дугласа Хэйга, тоже старого кавалериста, сыграл ведущую роль в наступлении при Пашендале, и его войска понесли тяжелые потери. Офицеры, служившие под его началом, считали, что высокие потери частей Гофа были вызваны его отказом согласовывать артиллерийскую поддержку с темпом атаки пехоты. Гоф не ограничил цели в достижимых пределах, отказался свернуть операции, которые явно обещали неудачу и принять общепринятые стандарты административной эффективности. Все это с достойной уважения тщательностью делал командующий соседней Второй армией Пламер. На протяжении зимы 1917 года Ллойд Джордж пытался снять Гофа с поста, но протекция Хэйга спасла генерала от отставки. Теперь Гофу предстояло справиться с двумя проблемами, которые превышали его возможности.
Это было действительно выше его сил. Первой проблемой была крупная реорганизация армии. В начале 1918 года британцы, осознав необходимость, до понимания которой немцы дошли еще в 1915-м а французы — в 1917 году, начали уменьшать численность своих дивизий с двенадцати батальонов до девяти. Причиной таких изменений можно было бы считать проявление тенденции к увеличению соотношения численности артиллерии и численности пехоты в каждой дивизии, чего частично удалось добиться из-за осознания возрастающего значения огневой поддержки тяжелой артиллерии; это означало, что воина становится войной орудий, а не только людей. Основной причиной, тем не менее, была простая нехватка солдат. Военный кабинет подсчитал, что лишь для возмещения потерь британские экспедиционные войска должны получить в 1918 году 615 тысяч человек. При этом рекрутский набор мог обеспечить лишь 100 тысяч человек — даже несмотря на введение всеобщей воинской повинности. Из соображений целесообразности, помимо спешивания некоторых кавалерийских формирований, требовалось распустить 145 батальонов и использовать их для усиления оставшихся формирований. Даже в этом случае почти четверть батальонов должна была оставить дивизии, в которых достаточно долго служили, и перейти в подчинение к незнакомым командирам, чтобы поддерживать артиллерийские батареи и инженерные роты, а также соседние батальоны. По несчастливому стечению обстоятельств, процент таких перемещенных батальонов наиболее высок был именно в Пятой армии Гофа. Сформированная позже других, она включала самое большое число формирований последнего из призывов, на кого распространялся приказ о смене дивизии. Хотя реорганизация началась в январе, к началу марта она все еще не была завершена. Недостатки административной работы Гофа приводили к тому, что оставалось еще много работы по интеграции, которая должна была быть обязательно проведена.
Другая задача Гофа заключалась в том, чтобы разместить позиции своей армии на поле боя — не только сложном, но и малознакомом. В помощь французским войскам после распада в 1917 году многих их формирований Хэйг согласился принять часть соединений с контролируемого им фронта. Этот отрезок находился как раз в секторе, выбранном Людендорфом для его большого весеннего наступления. Гоф должен был расширить контролируемый его войсками участок фронта направо через Сомму, включив в него известную своим плохим состоянием систему французских траншей. Требовалось углубить и усилить импровизированные укрепления, выкопанные британцами перед прежним полем боя при Сомме — после атаки на "Линию Гинденбурга" годом раньше. Задача была трудной. Дело заключалось не только в том, что окопы за передовой были весьма неглубокими, и рук, чтобы улучшить их, в его секторе недоставало. Война во Франции была в равной степени стрелковой и окопной войной.
Ослабленные дивизии Гофа испытывали не только нехватку столь необходимых рук в пехотных батальонах. Специалистов-саперов, привлеченных для помощи пехоте, также было слишком мало. В феврале численность рабочих рук в Пятой армии составляла лишь 18 тысяч человек. Повсеместно ужесточив условия отбора, нанимая китайских и итальянских рабочих, к началу марта можно было поднять эту цифру до 40 тысяч, но большинство землекопов уже были задействованы на дорожных работах. Только пятая часть находящихся в распоряжении Гофа людей занималась постройкой оборонительных сооружений. В результате к тому моменту, когда первая из трех оборонительных линий Пятой армии, уже была готова, а основная полоса оказалась достаточно хорошо обеспечена опорными пунктами и артиллерийскими позициями, третья линия, куда защитники должны были отступить в крайней ситуации, была лишь прокопана "на глубину штыка". Это означало, глубина будущей траншеи составляла не более фута, а положение пулеметных точек отмечалось табличками на палках.
И вот именно на эти символические укрепления утром 21 марта обрушился штурмовой удар. Компактная группа из семидесяти шести первоклассных германских дивизий атаковала двадцать восемь британских дивизий, явно уступающих им по численности. Немцы выдвинулись из утреннего тумана после неожиданной артиллерийской бомбардировки на фронте протяженностью в пятьдесят миль. Вновь были использованы отравляющие вещества хлор и фосген, а также снаряды со слезоточивым газом.
Этот состав раздражающего действия был специально разработан, чтобы заставить британскую пехоту снять респираторы. Из-за сгустившегося тумана было невозможно что-либо разобрать на расстоянии нескольких ярдов, и оттуда доносился только непрерывный грохот разрывов. Яркие вспышки во мгле означали, что там что-то происходило, — писал рядовой Королевского военно-медицинского корпуса, А. X. Флиндт. — Ожидалось, что "это" будет приближаться — но оно не приближалось". Заградительный огонь вперемешку с кожно-нарывным горчичным газом продолжался в течение пяти часов, с 4 ч. 40 мин. до 9 ч. 40 мин. утра — до тех пор, пока, в соответствии с планом операции Гинденбурга от 10 марта, германская штурмовая пехота, появившись из своих окопов сквозь заранее подготовленные бреши в собственных проволочных заграждениях, не пересекла нейтральную полосу и не обрушилась на позиции ошеломленных противников.
«Артиллерия была великим уравнителем сил, — писал Т. Якобе, рядовой 1-го Западного Йоркширского полка, одного из регулярных соединений, которые находились во Франции с самого начала войны, — Никто не смог бы выстоять после более трех часов непрерывного обстрела, не начав чувствовать себя сонным и окоченевшим. После этих трех часов вы буквально измочалены, и им остается только разделаться с вами. Это все равно что получать удары под анестезией; вы не можете оказать никакого сопротивления… На других фронтах, где мне случалось находиться, наши активно сопротивлялись; всякий раз, когда "джерри" (немцы) как-то проявляли себя, наша артиллерия тоже проявляла себя и заставляла их успокоиться. Но на этот раз не было никакого ответа. Они были свободны делать с нами все, что угодно».
Тем не менее, достаточное число британских защитников и поддерживающей их артиллерии пережило немецкую бомбардировку, и их разрозненные группы смогли оказать сопротивление, когда немцы выдвинулись вперед. Стреляя в основном вслепую, "пулковским" методом, результат которого зависел от предварительных наблюдений, немецкие артиллеристы пропустили некоторые ключевые цели или дали по ним перелет. Как только их пехота пересекла нейтральную полосу, британские орудия и пулеметные установки ожили, а уцелевшие бойцы окопных гарнизонов поднялись на брустверы.
«Я занял свою позицию и мог хорошо видеть немцев, — писал Дж. Джолли, рядовой 9-го Норфолкского батальона, одного из "китченеровских" батальонов. — Множество их появилось над насыпью, на расстоянии около 200 — 300 ярдов. Они уже взяли наши передовые позиции [в секторе 6-й дивизии]. Мы открыли огонь, сотни наших бойцов появились на брустверах, и немцы начали падать убитыми. Их атака, безусловно, была остановлена».
Несколько к северу от позиций Норфолкского батальона германские штурмовые части продолжали дальше преодолевать слабое сопротивление англичан:
«Тут туман начал подниматься, и мы открыли пулеметный огонь. Несколько пуль пробило мою куртку, но сам я не был ранен. Все мы отошли в укрытие… К нам присоединился взвод из другой роты, и вместе мы убили шесть или семь человек — каждый по одному — на пулеметной точке. Я потерял пять или шесть человек… Я посмотрел направо и увидел бредущих, британских пленных — около 120 человек. Возможна, это была рота… Они пригибались, чтобы избежать ранения. Я думаю, что британскую позицию защищало пулеметное гнездо, которое мы только что снесли, и вид неприятеля, имеющего столь значительное численное превосходство, привел их к решению, что им лучше сдаться».
Судьба британских пулеметчиков на другой точке была более счастливой.
«Я подумал, что мы остановили их, — вспоминал рядовой Дж. Паркинсон, — когда почувствовал толчок в спину. Я повернулся — это был немецкий офицер, приставивший револьвер к моей спине. "Идите, Томми. Вы сделали достаточно". Затем я повернулся и сказал: "Весьма благодарен вам, сэр". Я знаю, что сделал бы, если бы напал на пулеметчика, имея этот револьвер в руке. Я прикончил бы его. Он, по-видимому, был настоящим джентльменом. Было десять часов двадцать минут. Я знаю время с точностью до минуты, поскольку как раз в этот момент посмотрел на часы».
Всего лишь час спустя после того, как германская пехота оставила свои траншеи и начала атаку, почти все британские позиции передовой линии Пятой армии были преодолены на двенадцатимильном участке фронта. Только позади препятствия, которое представляли собой руины города Сен-Кантен, участок обороны все еще удерживался британцами. Однако он вскоре также был потерян — по мере того как немцы прорывались к основной оборонительной полосе, или "Красной линии". Усиленная более многочисленным гарнизоном, "Красная линия" была атакована в полдень, а местами — немного раньше. Здесь англичане оказали куда более мощное сопротивление. Они тоже сильно пострадали от подготовительной немецкой бомбардировки, после чего на них обрушился заградительный огонь. Но артиллерийская поддержка германской пехоты, как и следовало ожидать, прекратилась, как только пехота вошла в зону обстрела. Многие британские артиллеристы решительно отказывались сдать свои огневые позиции и, невзирая на продвигавшегося вперед противника, и продолжали оказывать сопротивление нападающим. Немецкий капрал сообщает об одном таком случае:
«Неожиданно одна из батарей обстреляла нас шрапнелью с близкой дистанции и заставила броситься на землю. Плотно прижимаясь друг к другу, мы нашли себе укрытие за низким железнодорожным мостом… Атакуя, мы буквально пролетели семь-восемь километров — и вот теперь лежали, укрываясь от прямого огня батареи среднего калибра. Звук выстрела орудия и взрыва снаряда казались одновременными. Лобовая атака не дала бы никакого результата… Однако обстрел вдруг прекратился так же внезапно, как и начался; мы снова могли дышать. Мы встали и осмелились подойти к оставленной батарее. Стволы орудий были ещё горячими. Мы видели, как несколько артиллеристов убегают прочь».
Значительная часть "Красной линии" была потеряна британцами в течение полудня, поскольку гарнизон укрепленных пунктов бежал, либо был сметен мощной атакой. Самые большие территориальные потери имели место южнее Сен-Кантена, в точке соединения с сектором Шестой французской армии, которая удерживала слияние рек Уаза и Эна. Когда британские дивизии в самом южном секторе обороны Гофа — 36-я (Ольстерская), 14-я, 18-я и 58-я — оставили территорию, французы тоже были вынуждены отступить, открыв противнику направление на Париж. На северной оконечности позиций Гофа, где после битвы при Камбре в ноябре прошлого года в германские позиции вдавался большой выступ, немцы создали опасный охват, ставящий под удар безопасность британской Третьей армии и угрожающий подрезать английские опорные пункты во Фландрии. Цель операции группы "Михаэль" заключалась в том, чтобы "свернуть" британские экспедиционные войска, заставив их убраться на противоположный берег Английского канала. Теперь операция обещала достичь этой цели. Фактически целью германской атаки ставилось "срезать" выступ, а не захватывать его напрямую. Таким образом был добавлен еще один успех ко множеству военнопленных и обозначившемуся прорыву на стыке между Пятой и Третьей армиями — прорыву, через который мог быть нанесен мощный удар в северном направлении.
К вечеру 21 марта BEF потерпели свое первое настоящее поражение за три с половиной года окопной войны. На фронте в девятнадцать миль все передовые позиции англичан были потеряны — за исключением двух участков, которые геройски удерживали Южноафриканская бригада и бригада, сформированная из трех батальонов Лестерширского полка. Значительная часть главной оборонительной позиции тоже была уже пройдена неприятелем. Было потеряно множество орудий, целые батальоны сдавались или бежали с поля боя. Те же, кто оставался и продолжал сражаться, понесли тяжелые потери. В общей сложности свыше 7 тысяч британских пехотинцев было убито, 21 тысяча солдат попала в плен. Результаты событий этого дня были прямо противоположны 1 июля 1916 года, когда 20 тысяч британских солдат было убито, но почти никто не попал в плен. Тогда оба верховных командования, как у англичан, так и у их противников, заявляли о своей победе.
Первый день операции группы "Михаэль", несомненно, принес немцам победу — хотя число убитых (свыше 10 тысяч) превысило численность убитых в британской армии, а соотношение числа раненых (почти 29 тысяч у немцев против 10 тысяч у британцев) — было близким к единице. Даже несмотря на то, что в некоторых британских батальонах погибли почти все бойцы (примером тому может служить 7-й Шервудский батальон, потерявший 171 убитого, в том числе командира), это было скорее исключением, чем правилом. Гибель десяти подполковников пехоты также может служить подтверждением высокой степени неорганизованности. Командирам приходилось самим находиться на передовой линии, подавая пример своим деморализованным солдатам и платя за это максимально высокую цену. Хорошо подготовленным подразделениям удавалось не терять старших офицеров в таких количествах, даже в условиях ураганного наступления неприятеля — пока сохранялся боевой дух среди более низких чинов и возможность обеспечивать поддержку старшим по званию.
Оба этих обстоятельства проявились в Пятой армии 21 марта. Многие части, измученные борьбой на истощение, длившейся на протяжении 1917 года, не были в состоянии защищать свои передовые позиции, которые к тому же были укреплены только местами. Штаб-квартира Пятой армии не имела соответствующего плана действий на тот случай, если фронт начнет рушиться. "Я должен признать, — писал впоследствии пехотинец, принимавший участие в этих событиях, — что в противном случае германский прорыв 21 марта 1918 года никогда бы не произошел. У нас не было никакой координации действий командования, никакой определенности, никакого желания бороться и никакого единства среди рот или батальонов". Вопрос должен стоять в том, относился ли этот крах, — поскольку это был именно крах, — к психологическим явлениям того же порядка, как крах французской армии весной 1917 года, крах русской армии после наступления Керенского и краха итальянской армии в битве при Капоретто. Все четыре армии, если считать британскую, к тому времени потеряли до ста процентов своего первоначального состава, с которым они вступили в войну, и могли запросто перейти грань, за которой уже не возможно действовать плотью и кровью.
Если и есть различие, на которое следует обратить внимание, то оно заключается в продолжительности психологической травмы и в ее масштабах. Во французской армии признаки надлома проявились в более чем половине ее действующих формирований, и потребовался год, чтобы восстановиться после этого. Итальянская армия — хотя в основном это касалось дивизий, развернутых на фронте Изонцо, где непосредственно и разыгралась катастрофа, — переживала общий кризис. Она так никогда и не восстановилась вполне, и должна была быть усилена большим числом британских и французских войск. Русская армия, под грузом последующих поражений, двух революций и разрушения государственной системы, сломалась и в конечном счете перестала существовать.
Кризис британской Пятой армии был иным по сути и не столь масштабным. Поражение было моральным, а не физическим в своей основе, и в этом отношении имело сходство с поражением при Капоретто. Но это настроение не передалось трем другим британским армиям — Третьей, Второй и Первой. На самом деле даже в пределах Пятой армии оно держалось совсем недолго — только неделю после начала германского наступления, после чего армия начала восстанавливать боевой дух и оказывать сопротивление. Она потеряла много территории и была значительно пополнена другими британскими, а также французским и некоторыми американскими формированиями — но все равно никогда не переставала функционировать как организация, пока во многих ее частях поддерживалось желание сопротивляться, чтобы держать позиции, и даже контратаковать.
Наихудшими днями германского наступления не только для британской армии, но и для союзников в целом, были третий, четвертый и пятый, с 24 по 26 марта. Это были дни, когда росла опасность разделения британской и французской армий и прогрессирующего смешения всей британской линии обороны на северо-запад, к портам Английского канала — того самого "свертывания фронта", добиться которого Людендорф поставил главной целью операции группы "Михаэль". Предчувствие разрыва фронта передалось и французскому высшему командованию, как это было во время Марнской кампании. Однако если в 1914 году Жоффр использовал все средства, находящиеся в его распоряжении, чтобы сохранить связь с британскими экспедиционными силами, то Петэн, командовавший северными французскими армиями, руководствовался лишь своими страхами. В одиннадцать часов утра 24 марта он посетил Хэйга в его штаб-квартире, чтобы предупредить, что он ожидает атаки на свою армию к северу от Вердена и не может больше обеспечивать подкрепления — поскольку теперь его основной заботой является защита Парижа. Когда Хэйг спросил Петэна, понял ли тот, что вероятным результатом его отказа в дальнейшей помощи будет разделение их армий, Петэн просто кивнул головой.
Хэйт сразу понял, что налицо кризис союзных отношений. Подобные обстоятельства имели место в 1914 году, но тогда Британский военный кабинет принял меры, чтобы поддержать намерения сэра Джона Френча. Теперь Хэйг связался с Военным кабинетом, чтобы потребовать помощи и удержать Петэна. Два дня спустя в Дулане, около Амьена, прямо на линии основного германского наступления, была созвана внеочередная англофранцузская конференция под председательством президента Франции Пуанкаре. В ней принимали участие премьер-министр Клемансо и лорд Милнер, военный министр Великобритании, а также Петэн, Хэйг и Фощ, начальник штаба французской армии.
Собрание начиналось не лучшим образом. Хэйг очертил ситуацию в Пятой армии и объяснил, что теперь вынужден передать южную часть сектора Соммы под контроль Петэна — но тот заявил о невозможности сделать что-либо еще в этом секторе. Петэн сказал, что Пятая армия "разбита" и нетактично сравнил войска Гофа с итальянской армией под Капоретто. Началась перебранка между ним и Генри Вильсоном, командующим Имперским Генеральным штабом. Она закончилась тем, что Петэн заявил, что послал уже всю помощь, которую мог, и что теперь цель должна состоять в том, чтобы защитить Амьен, который находился в двадцати милях от самой дальней точки, достигнутой немцами. На это Фош со своей обычной горячностью вспылил: "Мы должны сражаться перед Амьеном, мы должны сражаться там, где мы находимся — сейчас… А сейчас мы не должны уступать ни единого дюйма".


Германское наступление 1918 г.

Его вмешательство спасло ситуацию. Далее состоялось еще несколько поспешных разговоров между участниками, после чего все неожиданно пришли к соглашению о том, что Хэйг должен действовать под командой Фоша, которому поручалось согласование действий британской и французской армий. Формулировка удовлетворила все стороны — даже Хэйга, который сопротивлялся любому посягательству на абсолютную независимость его командования с момента назначения его командующим Экспедиционными силами в декабре 1915 года. Полномочиям Фоша было суждено еще расшириться после 3 апреля, после чего он стал осуществлять "руководство стратегическими операциями", став чем-то вроде генералиссимуса союзных сил.
Его назначение было сделано весьма вовремя. К 5 апреля германские войска продвинулись на двадцать миль вперед на фронте протяженностью в пятьдесят миль, и находились на расстоянии пяти миль от Амьена, для защиты которого были спешно собраны временные формирования, в том числе инженерные и железнодорожные войска, а также нескольких американских подразделений, использовавшихся в качестве пехоты. Назначение единого командующего с неограниченными полномочиями, имеющего право распоряжаться резервами, равно французскими или британскими, и направлять их туда, где они были больше всего нужны, стало весьма важным шагом в подобной кризисной ситуации. Однако на этом этапе немецкое наступление также достигло точки кризиса. Дело было не только в том, что его темп существенно снизился. Само наступление приняло неправильное направление.
Тем не менее кризис ситуации пока еще не осознавался немцами. Кайзер настолько пришел в восторг от достигнутых результатов, что 23 марта он устроил для немецких школьников "праздник победы" и наградил Гинденбурга Большим Крестом "Железного Креста" с золотыми лучами, которым последний раз был награжден Блюхер за победу над Наполеоном в 1815 году. На карте, однако, к тому времени уже стали заметны подтверждения кризиса в развитии наступления, их число и масштаб должны были возрастать с каждым днем. Поскольку наибольший успех первоначально был достигнут на самом правом фланге британской линии обороны, в том месте, где она соединялась с французской южнее Соммы, именно в этом секторе германское Верховное командование теперь решило приложить решающие усилия со Второй и Восемнадцатой армиями. Их целью было разделение британских и французских армий, в то время как Семнадцатая армия должна была следовать за ведущими армиями с флангов, а Шестая — подготовить удар на северо-запад, к морю. Этот порядок означал отказ от стратегии единого крупного удара и принятие атаки "трезубцем", в котором ни один из зубцов не был достаточно мощным, чтобы достичь прорыва. Как и в 1914 году, во время наступления на Париж, немецкая армия среагировала на события и пошла по пути наименьшего сопротивления — вместо того чтобы использовать главный успех и в первую очередь закрепить его.
Топография местности также начала работать против немецкой армии. Чем ближе войска подходили к Амьену, тем сильнее запутывались они в препятствиях старых полей сражений близ Соммы, в лабиринте заброшенных окопов, разбитых дорог и полях, изрытых воронками от снарядов, которые год назад, перемещаясь, оставил за собой фронт. Победа при Сомме не могла принести британской армии общего триумфа в кампании 1916 года, но "полоса препятствий", которую она оставила, дало ей в 1918 году дополнительный шанс. Кроме того, британские тылы были обеспечены гораздо лучше немецких. Это могла позволить себе армия страны, избежавшей нескольких лет блокады, которая в Германии сделала самые простые и жизненно необходимые вещи редкими и дорогими товарами. Эта роскошь неоднократно вводила в искушение продвигающихся вперед немецких солдат, вызывая у них желание остановиться и пограбить. Полковник Альбрехт фон Таер писал, что "целые дивизии, пресытившись добытой пищей и ликером, оказывались не в состоянии энергично продолжать атаку".
Разорение и искушение грабежом, возможно, было более страшным врагом немцев, нежели непосредственно сопротивление неприятеля. В дополнение к их проблемам 4 апреля британцы начали за Амьеном контратаку, которая была поручена Австралийскому корпусу, и уже на следующий день германское верховное командование поняло, что операция группы "Михаэль" исчерпала свои возможности.
OHL был вынужден принять жесткое решение — навсегда отказаться от атаки на Амьен… Подавление неприятельского сопротивления было за пределами наших возможностей. Этот удар обошелся немцам в четверть миллиона человек, убитых и раненых — потери, равные потерям французской и британской армий вместе взятых. Эффект, полученный от применения отборных дивизий, собранных для победоносной битвы кайзера, значительно уступал цене, которую за него было заплачено. Более девяноста немецких дивизий были истощены и деморализованы. Численность многих их них сократилась до 2 тысяч человек. В то время как потери союзников включали солдат и офицеров всех родов войск, от пехоты до войск связи, потери немцев в основном приходились на незаменимую элиту. Кроме того, причина неудачи, как сформулировал майор Вильгельм фон Лееб, командовавший одной из армейских групп Гитлера во Второй Мировой войне, заключалась в том, что "OHL изменил направление. Он принимал свои решения согласно размеру захваченной территории, а не оперативным целям".
Молодые штабные офицеры Людендорфа, к числу которых принадлежали Лееб и Таер, упрекнули его, насколько позволяла это сделать субординация Большого Генерального штаба, в плохом управлении операцией группы "Михаэль". "В чем цель вашего брюзжания? — парировал Людендорф. — Чего вы от меня хотите? Чтобы я теперь добивался мира любой ценой?"
Время, когда Людендорфу придется делать это, было уже не за горами. Но по мере того как успехи группы "Михаэль" близились к своему завершению, Людендорф, все старательнее гнал от себя предчувствие неудачи. Он ввел в действие дополнительный план — начал операцию "Георг" против британской армии во Фландрии. Цель ее — побережье Английского канала за Ипром — можно было достичь легче, чем цели операции "Михаэль". От моря точку начала атаки отделяло всего шестьдесят миль. Однако линия укреплений перед Ипром, над которыми Экспедиционный корпус трудился с октября 1914 года, была, возможно, наиболее сильной из всех укрепленных линий Западного фронта, а британцы были знакомы с каждым поворотом и закоулком своих траншей.
Туман снова помог немцам 9 апреля, скрыв их предварительные перемещения. Они также смогли полностью использовать свое преимущество в тяжелой артиллерии. К северу от Соммы для предварительной бомбардировки было доставлено артиллерийское соединение Брухмюллера. Массированный огонь обеспечил первоначальное преимущество нападающим. Он достаточно напугал Хэйга, чтобы 11 апреля тот послал сообщение Второй и Первой армиям, которое приобрело известность как приказ "спиной к стене". "Прижавшись спинами к стене, — гласит он, — и веря в законность наших целей, каждый нас должен стоять до конца… На каждой позиции должны быть заняты все до последнего человека. Никакое отступление невозможно".
Отступить, тем не менее, пришлось — отчасти потому, что Фош, теперь имеющий все полномочия распределять резервы, сделал жесткий, но правильный вывод: британские войска могут выжить без французской помощи и должны вести борьбу, используя собственные резервы. Ряды на британской передовой пополнила храбрая маленькая бельгийская армия. Королевский воздушный корпус Полета, несмотря на плохую погоду, энергично осуществлял поддержку наземным войскам. Британские пулеметчики, отыскав множество целей среди германской пехоты, повернули вспять их атаку — почти в стиле 1914 года.
24 апреля южнее Ипра немцам удалось провести одну из своих немногих в этой войне танковых атак, но она была встречена и отбита контратакой британских танков, превосходящих немецкие числом и качеством. 25 апреля немцам удалось захватить одну из высот Фламандской возвышенности — гору Кеммель, а 29 апреля еще одну вершину — Шерпенберг. Но эти достижения обозначили предел их наступления. 29 апреля Людендорф понял, что, как и на Сомме месяц назад, его войска израсходовали весь свой пыл, и вынуждены были остановиться. Немецкая официальная история гласит, что "атака так и не достигла решающих высот Кассель и Мон-де-Кас, овладение которыми заставило бы [британские войска] оставить Ипрский выступ и позиции на Изере. Как бы то ни было, дальнейшее крупное стратегическое перемещение сделалось более невозможным, и порты Канала так и не были достигнуты. Второе значительное наступление не оправдало возложенных на него надежд".
Наиболее заметным случаем во время второго германского наступления была гибель в бою 21 апреля "Красного барона" — Манфреда фон Рихтгофена, возглавлявшего знаменитый "Летающий цирк". Одержав восемьдесят побед в воздушных боях, он стал лучшим асом Первой Мировой войны. Однако даже в 1918 году вклад воздушных операций в поражение или победу той или иной стороны оставался очень незначительным — несмотря на то что доля военно-воздушных сил начала занимать заметное место в распределении национальных военных ресурсов.
Истинное значение "Битвы кайзера" до сих пор лучше всего представляет балансовый отчет, подведенный на основе сообщений германских армейских медиков в апреле. Они установили, что с 21 марта по 10 апреля три основные ударные армии "потеряли одну пятую своей исходной численности, или 303 450 человек". Но худшее было впереди. Апрельское наступление против британцев во Фландрии, как было в конечном итоге подсчитано, стоило жизни 120 тысячам человек, при общей численности Четвертой и Шестой армий в 800 тысяч человек. В рапорте, поступившем из Шестой армии в середине апреле, сообщалось, что "войска не атакуют, несмотря на приказы. Наступление остановилось".
После того как в северной части фронта его планы были расстроены, Людендорф решил направить свои усилия против французов. Из оконечности выступа, созданного большим наступлением в марте, он мог двинуться на северо-запад, как предполагал его исходный план, или на юго-запад. Военная логика говорила в пользу первоначального выбора, который позволял создать угрозу британскому тылу и портам на Канале. Второе направление, тем не менее, привлекало внимание, ибо было направлено вниз по долине Уазы, против житницы страны — и искушало близостью Парижа, до которого оставалось всего лишь семьдесят миль. Между столицей и немецкими армиями стоял гребень Шемн-де-Дам, где в прошлом мае было остановлено наступление Нивеля. Однако Нивель атаковал "в старом стиле", когда пехота шла волна за волной после начала артподготовки. Людендорф верил в свой новый стиль атаки, который должен был расколоть французские укрепления. Кроме того, он надеялся, что успех поможет ему возобновить наступление на севере — если для этого удастся оттянуть к Парижу достаточно неприятельских резервов. Французская столица теперь стала досягаема для непосредственного удара благодаря созданию немцами дальнобойного орудия, прозванного союзниками "Большая Берта"[43]. Такая пушка могла посылать снаряды в город с расстояния до семидесяти пяти миль — правда, все это имело более психологический, нежели военный эффект.
Для этого третьего наступления была достигнута самая большая концентрация артиллерии, которая когда-либо собиралась на фронте — 6 тысяч орудий, обеспеченные боеприпасами в количестве двух миллионов снарядов. Все они открыли огонь 27 мая, после четырех часов утра. Целью были шестнадцать дивизий союзников. Три из них, британские, уже обескровленные в сражениях марта и апреля, покинули Шемн-де-Дам, чтобы сделать передышку. Немедленно после прекращения бомбардировки пятнадцать дивизий германской Шестой армии, за которыми последовало еще двадцать пять, пересекли ряд водных линий и устремились к гребню хребта — чтобы, перевалив через него, спуститься вниз по обратному склону на равнину. План требовал, чтобы они остановились, когда будет достигнута равнина, после чего предполагалось возобновить атаку на севере. Но представившаяся возможность была слишком привлекательной, чтобы ее упустить. Людендорф решил использовать выигранные двое суток, и в течение следующих пяти дней продвинуть свои передовые дивизии вплоть до Суассона и Шато-Тьерри, пока его форпосты стояли лишь в пятидесяти шести милях от столицы Франции. Союзники вводили в бой свои резервы настолько постепенно, насколько могли — стремясь не допустить навязываемого немцами смертельного противостояния. Но все же они были вынуждены привлечь три дивизии 28 мая, еще пять — 29 мая, восемь — 30 мая, четыре — 31 мая, пять — 1 июня и еще две — 3 июня. Среди этих частей были 3-я и 2-я американские дивизии. Последняя из них включала бригаду Корпуса морской пехоты США — наиболее профессиональный элемент "Армии пончиков". 4 июня и в последующие дни морские пехотинцы подтвердили свою репутацию тем упорствам, с которым они стойко сопротивлялись попыткам немцев пробиться к дороге на Реймс. Захват этого города должен был значительно усилить линии немецких железнодорожных коммуникаций, поскольку именно по железной дороге в то время происходило основное обеспечение наступающих войск. В самом начале сражения в этом секторе офицеру, командующему морскими пехотинцами, поступило предложение от французских войск, отступающих через их позиции — отойти совместно. "Отступление? — ответил капитан Ллойд Уильяме, и его словам было суждено войти в мифологию Корпуса: — Черт возьми, мы же только что сюда добрались".
Контратака морской пехоты в Беллоу-Вуд была лишь единичным вкладом в общие действия союзных войск и в устранение угрозы Парижу. Союзники не знали, что 3 июня немцы уже приняли решение прекратить свое третье наступление — не только из-за сопротивления противника, но и потому, что наступающие части, вырвавшись далеко вперед, удалились от тыловых баз и начали испытывать серьезные трудности со снабжением. Тыловые часть германской армии значительно отставали от продвигающейся вперед пехоты и артиллерии поддержки. Кроме того, немцы потеряли уже более сотни тысяч человек. Хотя потери французской, британской и американской армий были сравнимы с потерями противника, союзники сохранили возможность восполнять свой урон — в то время как немцы такой возможности уже не имели. Год бездействия оказался продуктивным для французов. Они смогли провести новый ежегодный призыв, и хотя численность британской пехоты, изнуренной непрерывными сражениями, значительно снизилась (с 754 тысяч человек в июле 1917 года до 543 тысяч к июню 1918 года), американцы только за один месяц доставили во Францию 250 тысяч человек. Из них было организовано двадцать пять дивизий, дислоцированных в зоне боев или за ее пределами. Еще пятьдесят пять дивизий готовились к отправке из Соединенных Штатов.
9 июня Людендорф возобновил наступление атакой на реке Матц, притоке Уаэы, пытаясь отбросить французские резервы к югу, а также расширять выступ, образовавшийся между Парижем и Фландрией. Он все еще не пришел к решению, направить ли атаку по верхнему краю выступа для удара по британским тылам (каково было его исходное намерение), или же нанести удар на нижнем краю и двинуться к французской столице. Локальная атака на Матц была отражена 14 июня, когда французы при поддержке американцев контратаковали противника и заставили его остановиться. Немецкому наступлению также сильно воспрепятствовала первая вспышка так называемого "испанского гриппа" — фактически мировой эпидемии, зародившейся в Южной Африке. Эта вспышка повторилась осенью, вызвав опустошающий эффект в Европе. Но уже в июне грипп скосил почти полмиллиона немецких солдат, чей иммунитет, ослабленный скудным питанием, был гораздо ниже, чем в сытых войсках союзников в траншеях напротив.
Численность германских войск стремительно приближалась к тому уровню, за которым было уже невозможно рассчитывать на количественное преимущество атакующих. Людендорф оказался вынужден сделать решительный выбор между тем, что представлялось более важным, но в более труднодостижимым, то есть атакой против британских войск во Фландрии, и тем, что было легче осуществимо, но имело второстепенное значение — движением к Парижу.
Ему потребовался почти месяц, чтобы принять это решение — месяц, в течение которого германское руководство встретилось в Спа, чтобы рассмотреть развитие хода войны и военные цели страны. Дефицит товаров в стране уже достиг предела, но, тем не менее, на совещании обсуждалось введение режима "полной военной экономики". Несмотря на почти отчаянную ситуацию на фронте, 3 июля кайзер, государственное руководство и командование армии пришли к согласию, что, помимо дополнительного приобретения территорий на Востоке, аннексия Люксембурга и французских железорудных и каменноугольных бассейнов в Лотарингии являются необходимыми и минимальными условиями для завершения войны на Западе. 13 июля Рейхстаг, выражая свое доверие этому направлению и развитию стратегии, в двенадцатый раз проголосовал за военный кредит. Министр иностранных дел, предупредивший, что теперь война не может закончиться одним лишь военным решением, 8 июля был вынужден подать в отставку.
Людендорф остался верен военному решение и 15 июля направил все силы, которые он держал в запасе — пятьдесят две дивизии — для атаки против французской армии. Искушение Парижа оказалось непреодолимым. Сначала наступление развивалось великолепно. Французы, тем не менее, получили предупреждение от разведки и специалистов-наблюдателей и 18 июля организовали мощный контрудар, который нанесли восемнадцать дивизий горячего Манжена в первой линии, в Виллер-Коттерэ. Это был день, когда Людендорф отправился в Монс, чтобы обсудить переброску войск во Фландрию для давно откладывавшегося наступления против британских войск. Французская атака заставила его поспешить назад, но он мало что мог сделать, чтобы остановить этот поток. Французов поддерживали пять огромных американских дивизий, численностью по 28 тысяч человек, с собственным боевым порядком. Эти свежие войска сражались с равнодушием к потерям, редко виденным на Западном фронте с начала войны. Ночью с 18 на 19 июля немецкий авангард, который пересек Марну тремя днями раньше, вынужден был отойти за реку. Отступление продолжалось в течение нескольких последующих дней. Пятое германское наступление и сражение, названное французами "Второй Марной", было закончено и не могло быть возобновлено. Точно так же не могло быть предпринято новое наступление во Фландрии против британских войск. Немецкое Главное командование вычислило, что для того чтобы просто возместить потери, уже понесенные в атаке, потребовалось бы делать 200 тысяч замен каждый месяц — но, даже добавив к следующему ежегодному призыву всех восемнадцатилетних юношей, удалось бы мобилизовать только 300 тысяч человек. Единственным дополнительным источником оставались госпиталя, из которых каждый месяц возвращались 70 тысяч выздоравливающих солдат — мужчин, чья пригодность и решимость сражаться были сомнительны. За шесть месяцев численность армии упала с 5,1 миллиона до 4,2 миллиона человек, и даже после того как в каждом формировании прежних мобилизационных эшелонов было произведено переосвидетельствование ранее освобожденных от военной службы, численность войск не могла быть повышена. В результате количество дивизий было сокращено, более слабые оказались расформированы, для того чтобы пополнить более сильные.
Недовольство военных своим руководством начало подавать голос. Хотя Гинденбург как номинальный глава армии оставался выше критики, неудачная и шаблонная стратегия фронтальной атаки Людендорфа теперь привлекли множество критиков из Генерального штаба. Лоссберг, крупный тактический эксперт, отреагировал на поражение во "Второй Марне", утверждая, что армия должна отступить на "Линию Зигфрида" — позицию 1917 года, в то время как 20 июля майор Нейманн распространил письмо, призывающее к немедленному началу переговоров с союзниками. Людендорф сделал театральный жест, заявив, что уходит в отставку — но сразу перестал нервничать, когда увидел, что союзники не перешли в наступление для немедленного закрепления успеха, достигнутого на Марне. Он заявил, что не видит причин, подтверждающих необходимость отступления, о котором говорил Лоссберг, и не наблюдает никаких признаков того, что союзники смогли бы прорвать немецкий фронт.
Располагай Людендорф полными сведениями о положении сторон, вероятно, его анализ был бы сделан правильно. Но подобных сведений у него не было. Немецкая армия была не в состоянии возместить свои потери, а теперь она стояла перед новым противником — армией США, четырьмя миллионами свежих войск, уже действующих или готовыми действовать. Да и старый неприятель, британцы и французы, теперь имели в своем распоряжении новое техническое средство — танковые войска, с появлением которых изменялись условия боя.
Неудачи Германии совпали с разработкой танка союзниками, что следует оценить как одну из самых серьезных военных ошибок Германии в прогнозировании хода развития войны. Собственная немецкая танкостроительная программа была развернута слишком поздно и не слишком творчески. Она закончилась появлением чудовищного изделия — машины A7V, рассчитанной на двенадцать человек экипажа. В его состав входили механики, обслуживавшие двигатель, стрелки, ведущие огонь из пулеметов, и артиллеристы, обслуживающие пушку. Кроме того, из-за промышленных задержек выпуск германских танков был ограничен несколькими дюжинами, так что основу немецких танковых войск составили 170 танков, отбитых у французов и британцев.
Напротив, союзники к августу 1918 года уже имели по несколько сотен танков в каждой армии. Французская бронетанковая техника включала 13-тонный "Шнейдер-Крезо", на котором было установлено 75-мм орудие. Британская, помимо множества легких "Уиппетов", включала солидный отряд из 500 тяжелых танков "Марк IV" и "Марк V" — машин, способных двигаться со скоростью 5 миль в час по ровной местности и концентрирующих интенсивный огонь пушки и пулемета против всех возможных целей.
Колебания Людендорфа, продолжавшиеся в течение всего июля, стали наибольшей из его ошибок. Пока страшно изнуренные сражениями немецкая пехота и конная артиллерия двигались вперед по развороченному полю Марнской битвы, Фош и Хэйг сконцентрировали перед Амьеном огромную бронированную силу — 530 британских и 70 французских танков. Их целью было вновь прорваться на старое поле битвы при Сомме через импровизированные оборонительные сооружения, возведенные немцами после их мартовского наступления, и проникнуть а глубокий тыл противника. Удар был нанесен 8 августа — совместно с Канадским и Австралийским корпусами, обеспечивающими пехотную поддержку танковой атаки. Сейчас Хэйг находился в чрезвычайно зависимости от этих двух формирований доминионов, которые были сохранены во время кровопролития 1916 года, чтобы выступить в качестве главной ударной силы его операций.
В течение четырех дней большая часть прежнего поля боя была вновь занята, и к концу августа союзники подвинулись до самых внешних укреплений "Линии Гинденбурга", от которых были отброшены в ходе мартовского наступления немцев. В некоторой степени их успехам способствовало преднамеренное отступление германских войск. Неприятелю недоставало как количества солдат, так и уверенности в своих силах, чтобы устойчиво держать оборону за пределами надежных позиций, подготовленных в 1917 году. На самом деле 6 сентября Людеидорф получил от Лоссберга рекомендацию, заключавшуюся в том, что ситуация может быть спасена только отступлением почти на пятьдесят миль — к линии, расположенной на Мёзе. Однако совет был отвергнут, и в течение всего сентября немцы укрепляли свои позиции на "Линии Гинденбурга" и перед ней.
Тем временем более сильная, чем когда бы то ни было, американская армия взяла на себя чрезвычайно важную роль в операциях. 30 августа генерал Джон Першинг, ранее с большой неохотой соглашавшийся на переброску формирований и даже отдельных солдат в Европу для помощи союзникам, несмотря на свою решимость сконцентрировать американскую армию как единую ударную силу, решил ввести в действие Первую американскую армию. Она была немедленно развернута к югу от Вердена, напротив изрытой и пропитанной водой земли Сен-Миельского выступа, который находился в руках немцев с 1914 года. 12 сентября началось первое за эту войну чисто американское наступление. На противоположной стороне немцы были уже готовы отказаться от выступа, подчиняясь генеральному приказу отступить к "Линии Гинденбурга" — но не успели сделать это, были неожиданно атакованы и потерпели серьезное поражение. В течение одного-единственного дня сражения американские 1-й и 4-й корпуса, атакуя под прикрытием 2900 орудий, выбили немцев с их позиций, захватили 466 орудий и взяли в плен 13 251 человек. Французы, отдавая должное "превосходному моральному состоянию" американцев, с неприязнью приписывали их успех тому обстоятельству, что они застали немцев в процессе отступления. Действительно, многие немецкие солдаты и офицеры были полностью готовы сдаться в плен. Тем не менее армия Першинга одержала бесспорную победу.
Людендорф отдал дань уважения своему противнику, чего не сделали французы. Он приписал возрастающее недомогание в его армии и состояние предчувствия поражения, тревоге при виде одного только количества американцев, ежедневно прибывающих на фронт. На самом деле, было несущественно, хорошо сражались "пончики" или нет. Хотя профессиональное мнение французских и британских ветеранов-офицеров о том, что американцы скорее были полны энтузиазма, чем эффективны, можно признать справедливым, решающее значение имел эффект самого их появления. Противник находился в глубокой депрессии. После четырех лет войны, в которой немцы уничтожили царскую армию, разбили итальянцев и румын, деморализовали французов и как минимум сделали невозможной явную победу британцев, теперь они оказались лицом к лицу с армией, чьи солдаты появлялись в несчетных количествах, словно земля была засеяна драконьими зубами. Прошлые надежды на победу были основаны на соотношении сил, которое поддавалось подсчету. Вмешательство армии Соединенных Штатов свело все вычисления на нет. Нигде среди своих оставшихся в распоряжении ресурсов Германия не могла найти достаточных сил, чтобы противопоставить тем миллионам, которые Америка могла привести из-за Атлантического океана. Следовательно, были бессмысленны дальнейшие попытки понуждать простого немецкого солдата к выполнению своего долга.
Таково было настроение, с которым в течение сентября германские армии на Западе отходили на свою последнюю линию обороны. Большая часть "Линии Гинденбурга" соответствовала первоначальной линии Западного фронта, образовавшегося в ходе сражений 1914 года, хотя и была значительно усилена в последующие годы — особенно в центральном секторе, укрепленном после отступления при Сомме весной 1917 года. 26 сентября, в ответ на вдохновенный призыв Фоша "Все в бой!", в обшей сложности 123 дивизии (с 57 дивизиями в резерве) британской, французской, бельгийской и американской армий атаковали 197 германских дивизий. По утверждению разведки союзников, только 51 из числа последних были полностью боеспособны.
Людендорф был вызван в "черный день германской армии", после того как франко-британская танковая армада обрушилась на немецкие передовые в Амьене. Это произошло 28 сентября и стало его собственным черным днем. Невзирая на свой бесстрастный и суровый вид, Людендорф был человеком эмоционально неустойчивым. "Вы не знаете Людендорфа", — говорил Бетман-Гольвег главе морского кабинета кайзера в начале войны. По словам германского премьер-министра, "он был велик только во время успеха. Если дела шли плохо, он терял выдержку". Это суждение было не вполне беспристрастным. В критические дни августа 1914 года Людендорф вполне уверенно держал себя в руках. Тем не менее, теперь он действительно потерял выдержку, которая уступила место параноидальному гневу "против кайзера, Рейхстага, военно-морского флота и внутреннего фронта". Его штабные держали закрытыми двери его кабинета, чтобы оттуда не доносились его крики — до тех пор, пока он постепенно не восстановил утраченное спокойствие. В шесть часов Людендорф вышел из кабинета и спустился этажом ниже, где в штаб-квартире находилась комната Гинденбурга. Там он сообшил старому фельдмаршалу, что теперь не видит никакой альтернативы, кроме как добиваться перемирия. Позиции на западе упущены, армия не может сражаться, гражданское население потеряло мужество, политики хотят мира. Гинденбург молча пожал ему руку, и они расстались "подобно людям, которые похоронили свои самые дорогие надежды".
Внутренние последствия не заставили себя ждать. 29 сентября, в день, когда Болгария, бывшая союзником Германии, начала переговоры с Францией и Великобританией по поводу перемирия на фронте в Салониках, Верховное командование встретилось с кайзером, канцлером фон Хертлиигом и министром иностранных дел фон Хинтце в штаб-квартире в Спа, чтобы посоветовать им, что теперь Германия должна прийти к такому же соглашению. 8 января 1918 года президент Соединенных Штатов Вильсон представил Конгрессу четырнадцать пунктов, на основании которых мог быть заключен мир, почетный для всех участников войны и гарантирующий будущее согласие в мире. Они легли в основу "Четырнадцати пунктов", которые германское руководство теперь решило предложить союзникам. Хинтце предположил, что успешное завершение переговоров, каким бы ни был результат, приведет к неразберихе среди парламентских партий в Германии, которая потребует установления либо диктатуры, либо же полной демократии. Конференция решила, что только в случае демократизации будет возможно убедить союзников принять условия, на принятие которых руководство все еще надеялось. Они включали сохранение за Германией Эльзаса и Лотарингии и Немецкой Польши — и по этой причине отставку канцлера Хертлинта. На его месте 3 октября кайзер назначил человека умеренных взглядов, принца Макса Баденского, уже известного как сторонник обсуждаемого мирного договора и крупная фигура в деятельности Германского Красного Креста. Он был также оппонентом Людендорфа, и поэтому сразу же получил от Гинденбурга письменное признание в том, что "в дальнейшем уже не будет шанса заставить неприятеля подписать мир".
Это было предусмотрительным шагом. В начале октября Людендорф начал восстанавливать свое эмоциональное состояние. Пока принц Макс убеждал множество разнообразных партий объединиться и войти в его правительство, включая бывших в большинстве социалистов, и пока он обеспечивал себе поддержку Рейхстага, Людендорф вновь заговорил о том, чтобы продолжить сопротивление и отвергнуть условия президента Вильсона. Это касалось нового заявления союзников от 16 октября, где в числе условий стояло уничтожение монархии как одной из "деспотических сил", которые угрожали "миру во всем мире" и в отношении которых американский президент объявил себя неумолимым противником.
Армия на фронте, чей моральный дух серьезно пошатнулся в сентябре, теперь постепенно возвращалась в прежнее состояние, восстанавливая некое подобие прежнего боевого духа. Наступление союзников к границе Германии было отражено. Во Фландрии, где имелись многочисленные водные препятствия, французы, к возмущению маршала Фоша, были вынуждены остановиться. Это происходило в условиях, когда 24 октября Людендорф написал обращение к армии, где полностью игнорировал полномочия канцлера и отвергал мирные предложения Вильсона. Он заявил, что эти предложения представляют собой "призыв к безоговорочной капитуляции и… неприемлемы для наших солдат. Они доказывают, что желание неприятеля уничтожить нас, которое развязало войну в 1914 году, все еще существует и нисколько не ослабло. [Оно] таким образом, не может быть для нас, солдат, ничем, кроме требования продолжать наше сопротивление со всей возможной стойкостью".
Офицерам Генерального штаба удалось изъять обращение прежде, чем оно было выпущено. Одна копия, тем не менее, по ошибке попала в штаб-квартиру на востоке (Ober Ost), где клерк службы связи, независимый социалист, отправил его членам своей партии в Берлин. К полудню обращение было опубликовано и произвело в Рейхстаге большой шум. Принц Макс пришел в ярость от неповиновения, которое пытался проявить Людендорф, и поставил перед кайзером требование выбрать между Людендорфом и ним самим. Когда 25 октября Людендорф вместе с Гинденбургом прибыл в Берлин — оба они оставили штаб-квартиру вопреки особой инструкции канцлера, — ему велели прибыть в рапортом на Шлосс Беллевью, где находилась резиденция кайзера. Там 26 октября Людендорфу предложили подать в отставку. Отставка была принята немногословно и без благодарностей. Прошение об отставке, которое подал Гинденбург, было отклонено. Когда два солдата оставили дворец, Людендорф отказался сесть в автомобиль Гинденбурга и один проделал свой путь в отель, где оставалась его жена. Упав на стул, он тихо сидел в течение некоторого времени, затем поднялся и произнес слова, ставшие пророческими: "Через две недели у нас не будет Империи и не останется Императора, Вы увидите".
Крушение империи Прогноз Людендорфа исполнился с точностью до дня. Тем не менее к 9 ноября, когда Вильгельм II отрекся от престола, две другие империи, Оттоманская и Габсбургская, также заговорили о мире. Неминуемое приближение краха Турции было очевидно уже в течение некоторого времени. После побед ее армии в Галлиполи и Куге для нее наступил отлив жизненной энергии. Продолжающаяся на Кавказе кампания против России истощила силы, а хроническая неэффективность деятельности администрации не давала возможности их замены. Хотя количество дивизий в течение войны удвоилось — с тридцати шести до семидесяти, — одновременно их существовало не более сорока. В 1918 году все они были слабыми, численность некоторых едва достигала численности британской бригады. Кроме того, вызывала сомнения лояльность арабских дивизий, после того как шериф Мекки Хуссейн поднял знамя мятежа в 1916 году. Его Арабская армия, действуя против турецких формирований в Аравии и Палестине под командованием ставшего впоследствии знаменитым офицера связи полковника Е.Т. Лоуренса, отвлекла значительные силы с основных фронтов. Однако главную борьбу продолжала в основном Индийская армия в Месопотамии, а также Египетская британская армия в Палестине. Последняя теперь включала большое число австралийской и новозеландской кавалерии.
Месопотамия, южнее Багдада — административного центра Турции, была завоевана британцами в течение 1917 года. В конце 1918 года они продвинулись к нефтяному центру Мосул. Реальным фокусом их действий против турок, тем не менее, была Палестина, где на другой стороне пустыни Синай, в Газе, в 1917 году находился турецкий опорный пункт. Многочисленные попытки прорвать турецкие оборонительные линии в Газе закончились эвакуацией турецких позиций и падением Иерусалима 9 декабря. В течение 1918 года командующий британскими войсками Алленби реорганизовал свои части и продвинул свои передовые в северную Палестину. К сентябрю его войска уже противостояли туркам в Мегидо, месте, где произошла первая битва, описанная в истории. Прорыв войск Алленби 19–21 сентября сокрушил турецкое сопротивление. 30 октября, спустя пять дней после отставки Людендорфа, турецкое правительство подписало перемирие в Мудросе, на эгейском острове Лемнос, откуда 42 месяцами ранее была начата Галлнполийская операция.
Австрии Немезида явилась в лице ее презираемого неприятеля — Италии. После триумфального окончания битвы при Капоретто, в результате которого итальянцы были отброшены на равнины По, и в какой-то момент даже над Венецией, казалось, нависла угроза, силы габсбургской армии выдохлись. Итальянская армия, реорганизованная и освобожденная от безжалостной диктатуры Кадорны, вновь обрела мужество. Реальная защита их страны, тем не менее, была возложена на британцев и французов. Их крупные контингенты были переброшены на Итальянский фронт сразу же после катастрофы при Капоретто. Таким образом там удалось удержать ситуацию под контролем, несмотря на отступление, предпринятое, чтобы справиться с кризисом на Западном фронте в 1918 году. 24 июня австрийцы, которые смогли восстановить численность своих войск после краха русской армии, попытались провести двойное наступление с северных гор к реке Пьяве, последней черте отступления итальянской армии в битве при Капоретто. Обе атаки были быстро остановлены на Пьяве благодаря неожиданному наводнению, которое смело австрийские понтонные переправы. Вмешательство природы не было признано главным командованием Габсбургов обстоятельством, оправдывающим срыв наступления. Конрад фон Хетцендорф был отстранен от командования, и молодой император Карл I начал искать средства, чтобы сохранить свою империю политическими, а не военными средствами. 16 октября, две недели спустя, он уже послал президенту Вильсону обращение о своей готовности к перемирию. Кроме этого, он издал манифест к своим подданным, который, вступив в силу, превращал государство в федерацию наций.
Манифест появился слишком поздно. 6 октября сербские, хорватские и словенские подданные Карла уже сформировали временное правительство "южных славян", или Югославии. 7 октября габсбургские поляки, соединенные с братьями, прежде находящимися под германским и русским владычеством, провозгласили свободную и независимую Польшу. 28 октября в Праге была провозглашена Чехословацкая республика. 30 октября, немецкие подданные императора Карла выбили последнюю опору его власти, объявив па учредительном собрании о своей свободе определять иностранную политику нового Австро-Германского государства. Венгрия, по конституции — независимое королевство, — объявила себя таковым 1 ноября. Другие имперские подданные, рутены и румыны, также взяли на себя организацию своего будущего. Одетые в униформу представители всех этих народов уже начали отказываться от сопротивления и в некоторых случаях были готовы бросить оружие и вернуться домой через территории новых государств, возникших на месте империи. В этих условиях 24 октября Диаз, командующий итальянской армией, начал наступление, которое стало известно как сражение Витторио-Венета. При широкой поддержке британских и французских войск итальянцам удалось форсировать реку Пьяве и развернуть наступление, которое через неделю достигло кульминации на австрийской территории. 1 ноября австрийцы с трудом начали переговоры о перемирии на поле сражения, а 3 ноября заявили о прекращении огня. Итальянцы не знали об этом до следующего дня. В этом промежутке ими было захвачено в плен 300 тысяч человек.
В итоге к концу первой недели ноября Германская империя единственной из Центральных держав осталась участницей военных действий. Под давлением французской, британской, американской и бельгийской армий ее сопротивление ослабевало, фронт через позиции 1914 года откатился к германо-бельгийской границе. Сражаться на берегах рек и каналов было трудно, потери возросли. Среди последних погибших был британский поэт Уилфред Оуэн, убитый при форсировании реки Самбры 4 ноября. Для солдат союзников, сражавшихся на фронте, война, казалось, угрожала продолжиться. Тем не менее за линией фронта, в Германии, сопротивление рушилось. 30 октября команды Флота открытого моря, получившие приказ выйти в море для последней вылазки, которая должна была спасти их честь, подняли мятеж и отказались разводить пары. Попытки восстановить дисциплину привели к тому, что бунтовщики прорвались в арсеналы, захватили оружие и вышли на улицы. К 3 ноября, дню, в который Австрия заключила перемирие, морской порт Киль был в руках бунтовщиков, призывавших к революции, и на следующий день командующему портом, кронпринцу Пруссии Генриху, который приходился братом кайзеру, пришлось покинуть город переодетым.
29 октября кайзер уже оставил Берлин и отправился в штаб-квартиру в Спа, в Бельгию, чтобы быть ближе к армии, на чью лояльность он все еще рассчитывал, и чтобы избежать давления по вопросу отречения. Этот отъезд был, несомненно, разумным решением. В начале второй недели ноября власть в столице перешла уже окончательно и бесповоротно от прежнего имперского аппарата к силам революции. Последним достижением принца Макса в должности канцлера стало назначение умеренного генерала Вильгельма Тренера преемником Людендорфа. Принц Макс настаивал, чтобы была собрана делегация для проведения переговоров с неприятелем о перемирии. Делегация должна была включать как гражданских, так и военных представителей. Таким образом, создавалась гарантия того, что результат перемирия будет объединенным военно-политическим актом, от которого военные не смогли бы впоследствии отказаться, возражая против политических условий. Это был его последний вклад в будущее Германии. 9 ноября, когда Берлин был охвачен беспорядками, и умеренным политикам угрожали уличные толпы под предводительством лидеров германских большевиков Карла Либкнехта и Розы Люксембург, он передал пост канцлера представителю социалистического большинства Фридриху Эберту.
В тот же день в Спа перед кайзером стоял вопрос о его собственном отречении от власти. Как всегда, склонный к нереальным планам, он потратил в штаб-квартире десять дней, фантазируя о том, чтобы повернуть свою армию против своих подданных, не имея понятия об очевидном факте, что его солдаты теперь хотели только окончания войны и даже в Спа действовали сообща с революционерами. Эберт, лидер социалистического большинства, был контрреволюционером, патриотом и даже придерживался монархических взглядов. К 7 ноября, однако, он знал, что, если он не примет требований революции, разрастающейся на улицах, и революционеры получат отказ, его партия будет дискредитирована навсегда. Этим вечером, предупредил он принца Макса: "Кайзер должен отречься от престола, в противном случае мы получим революцию". Связавшись по телефону со Спа, принц Макс повторил это предупреждение кайзеру. Он обращался к нему так, как если бы хотел смягчить удар, как родственник и как канцлер. "Ваше отречение стало необходимым, чтобы спасти Германию от гражданской войны". Кайзер отказался слушать, снова угрожал использовать армию против населения и закончил тем, что отверг всякую мысль о том, чтобы принц Макс ушел в отставку с поста канцлера; сам Макс знал, что этот шаг теперь стал неизбежным. "Вы послали предложение о перемирии, — сказал Вильгельм II. — Вы будете обязаны принять его условия", — и бросил трубку.
Немецкая делегация для переговоров о перемирии уже пересекла неприятельские линии, чтобы встретиться с представителями Франции на станции Ретонд в Компьенском лесу, за пределами Парижа. Тем не менее до тех пор пока вопросы отречения кайзера и судьбы поста канцлера не были урегулированы, делегаты не могли приступить к обсуждению перемирия. Условия перемирия им представил Фош, и они были жесткими. Союзники требовали освобождения всех занятых территорий, включая Эльзас и Лотарингию, принадлежавших Германии с 1871 года, отвода военных частей с западного берега Рейна и освобождения трех плацдармов на восточном берегу в Майнце, Кобленце и Кельне, сдачи огромного количества вооружения и интернирование в пользу союзников всех субмарин и основных боевых единиц Флота открытого моря; отказа от условий Брест-Литовского и Бухарестского договоров, по которым немцы заняли завоеванные территории на востоке; выплаты компенсаций военного ущерба; и, что самое серьезное, признания продолжения союзной блокады. Это продолжение блокады, как показали события, в конечном счете гарантировало согласие Германии с условиями мирного договора, навязанными ей в Версале, даже более жесткими, чем условия перемирия.
Пока делегаты в Ретонде ожидали услышать, какая власть в Германии позволит им поставить свои подписи под договором о перемирии, два отдельных спектакля разворачивались в Берлине и в Спа. 9 ноября в Берлине принц Макс Баденский передал полномочия канцлера Фрицу Эберту. К этому времени у него не было никакой альтернативы. Улицы заполнялись революционными бандами, среди их участников было много солдат в униформе, в то время как главные противники Эберта, Карл Либкнехт и Роза Люксембург, уже провозглашали "свободную социалистическую республику", которая означала власть большевиков. Последняя встреча между Эбертом и принцем Максом была краткой. "Герр Эберт, — сказал свояк кайзера, — я вверяю Германскую империю вам на хранение". "Я потерял двух сыновей ради этой империи", — ответил новый канцлер. Многие немцы могли сказать то же самое.
9 ноября в Спа кайзер встретился с лидерами своей армии — организации, благодаря которой династия Гогенцоллеров достигла своей власти, и на которую он всегда смотрел как на опору своего достоинства и авторитета. Вильгельм II все еще верил, что, независимо от того, насколько нелояльно действовали гражданские политики в Берлине, независимо от того, какие беспорядки творились на улицах, его подданные в мышино-серой форме остаются верны своей военной присяге. Даже 9 ноября он продолжал вводить себя в заблуждение, веря, что армия могла быть использована против народа, и королевский дом сохранил власть направить немца против немца. Его генералам было известно другое. Гинденбург, безжизненный титан, выслушал его в тишине. Тренер, в прошлом офицер железнодорожного транспорта, сын сержанта, заменивший Людендорфа, нашел в себе силы, чтобы заговорить. Он знал по опросу выбранных наугад пятидесяти полковых командиров, что солдаты теперь хотят "только одного — перемирия в самый ближайший момент". Ценой, которую должен был заплатить за это дом Гогенцоллеров, было отречение кайзера. Кайзер слушал его по-прежнему недоверчиво. "Как насчет Fahneneide[44], — спросил он, — клятвы на полковых знаменах, которая обязывала каждого немецкого солдата погибнуть, но выполнить приказ?" Гренер издал неопределенный звук. "Сегодня, — сказал он, — Fahneneide — это только слова".
Падение дома Гогенцоллеров завершилось быстро. Отвергнув предложение искать смерть в окопах, как несовместимое с его положением главы Немецкой Лютеранской Церкви, Вильгельм 10 ноября уехал поездом в Голландию. По прибытии в замок Дорн, где ему суждено было провести долгие годы ссылки — достаточно долго, чтобы Гитлер установил почетный караул в его воротах на все время германской оккупации Нидерландов, — он попросил чашку "хорошего английского чая". 28 ноября он подписал акт отречения. Поскольку каждый из шести его сыновей поклялся не получать короны, династия Гогенцоллеров тем самым разрывала связь с руководящим положением в Германии и даже с короной Пруссии.
В любом случае Германия была к тому времени настоящей республикой, которая была провозглашена 9 ноября, хотя ей было не суждено обрести президента в лице Фридриха Эберта до февраля 1919 года. Это все еще была республика без внутреннего содержания, лишенная необходимых политических структур и вооруженных сил, чтобы защитить себя от неприятеля. Последним дисциплинированным действием старой имперской армии стал марш назад, через границы Германии с Францией и Бельгией. Едва оказавшись на своей территории, армия демобилизовалась сама собой. Солдаты отказывались от своей униформы и оружия и возвращались домой. Германская республика была полна вооруженных людей. Как и в других местах в изменившейся политической географии Центральной и Восточной Европы, в новых республиках — Польше, Финляндии, Эстонии, Латвии и Литве, — в номинальной монархии Венгрии, в Австро-Германии — изобиловали массы солдат, верных православию, старым, новым или революционным идеологиям. Ортодоксальные националисты сумели возобладать над этническими меньшинствами в Югославии, Чехословакии и Польше, хотя последняя была вынуждена бороться за свои границы — время от времени против Германии на Западе и, отчаянно, против большевиков на Востоке. В Финляндии, в Прибалтийских государствах, в Венгрии и в самой Германии вооруженные люди угрожали красной революцией. Ценой подавления левых на Востоке стали гражданские войны. В Германии угроза левого переворота сохранялась некоторое время, поскольку конституционно закрепленная республиканская система правления поначалу не могла противопоставить этому какой бы то ни было вооруженной силы. Из обломков старой имперской армии, тем не менее, создавались формирования, состоящие из людей без какого-то определенного занятия. Их названия — они носили имена вроде "Garde-Kavallerie-Schutzen Division", "Freiwiliige Landesjagerkorps", "Landeschutzenkorps", "Freikorps Hulsea", — говорят о том, что они готовились одерживать верх в уличных боях в Берлине, Готы, Галле, Дрездене, Мюнхене и многих других немецких городах, чтобы подавить германский большевизм грубой силой. На новом республиканском правительстве лежал неоплатный долг благодарности импровизированным армейским генералам. Этим полкам было суждено сформировать ядро "стотысячной армии". Этого было достаточно, чтобы позволить Германии участвовать в Версальской мирной конференции в 1919 году.
Пока политическое будущее Германии определялось гражданской войной в столице и провинции, армии союзников выдвинулись, чтобы вступить во владение провинциями на западном берегу Рейна и тремя плацдармами за рекой, в Майнце, Кобленце и Кельне, отданных им в рамках перемирия. Солдаты оккупационных армий, исключительно французы, быстро побратались с населением. Вражда быстро переросла в дружеские отношения. Этому способствовал переход армейского рациона из полковых в семейные кухни, позволявший поддерживать людей, все еще существующих на скудной диете военного времени, которая была следствием союзной блокады. В большей степени голод, чем угроза полномасштабного вторжения, стал причиной, которая должна была в конечном счете привести Немецкую республику к подписанию мирного договора 23 июня 1919 года. Двумя днями раньше Флот открытого моря, интернированный и поставленный на британскую стоянку в Скапа-Флоу, был затоплен собственными экипажами в знак протеста против семидесяти предложенных условий договора.
Была историческая ирония в действиях морских офицеров кайзера, избравших для своих великолепных линкоров водную могилу в британской гавани. Не соверши он стратегически сомнительную попытку потягаться с британской морской мощью, фатальной враждебности между двумя странами можно было избежать. Также, во всей вероятности, сыграла свою роль нервная атмосфера подозрения и неуверенности, из которой и зародилась Первая Мировая война. Неотмеченное кладбище эскадр кайзера на самых далеких островах Британского архипелага охраняет выход из внутренних морей, через который его флот должен был пройти, чтобы достигнуть истинного океанского статуса, и остается памятником эгоистичной и, в конце концов, бессмысленной военной амбиции.
Это — одно из многих кладбищ, которые являются главным наследием Великой войны. Хроника ее сражений составляет самую мрачную литературу в военной истории; никакие бодрые фанфары не звучат в память миллионов, которые нашли смерть на унылых равнинах Пикардии и Польши; никакие молебны не поются за вождей, которые убеждали их убивать друг друга. Достигнутые военно-политических результатов едва ли оправдывает их намерения: Европа перестала существовать как центр мировой цивилизации, христианские королевства потерпели поражение и были превращены в безбожные тирании, большевистские или нацистские — поверхностное различие между их идеологиями ничуть не касается их жестокости к простому народу. Все, что было наихудшего в столетии, которое открыла Первая Мировая война, — преднамеренное обречение на голодную смерть целых областей, искоренение по расовому признаку, идеологическое преследование того, что считалось интеллектуально и культурно неприемлемым, бойни среди малых народов, подавление суверенитета небольших наций, уничтожение парламентов и возвышение комиссаров, гауляйтеров и военачальников, получивших власть над безгласными миллионами, — все это имело начало в хаосе, который она оставила после себя. Слава Богу, к концу столетия от этого хаоса мало что осталось. Европа — снова, как это было в 1900 году, — стала мирной и процветающей, оплотом добра в мире.
Но кладбища остаются. Многие из тех, кто погиб на войне, так никогда и не обретут покоя. Их тела были разорваны на части артиллерийскими снарядами и разбросаны, недоступные для опознания. Многие другие тела не могли быть найдены во время сражений и затем были потеряны, погребены в обвалившихся воронках и обрушенных траншеях или сгнили в перерытой земле бывшего поля боя. Некоторые русские и турецкие солдаты были из любезности похоронены неприятелями, а многие германские и австрийские солдаты, убитые на сменяющих друг друга полях боя Восточного фронта, просто преданы земле. На полях боя Запада участники приложили все возможные усилия, чтобы соблюдать приличия в отношении павших. Военные кладбища организовывались с самого начала, расположения могил офицеров регистрировались и, когда позволяло время, капелланы и товарищи убитых правили погребальные службы. Несмотря на это, в конце войны останки почти половины погибших были потеряны и не найдены до сих пор. Из миллиона подданных Британской империи, павших на этой войне, большинство было убито во Франции и Бельгии. Тела свыше 500 тысяч так никогда и не были обнаружены, а если и были найдены, идентифицировать их было невозможно. Из 1 700 тысяч погибших французов также исчезли более половины. Французы хоронили своих погибших различным образом, иногда индивидуально, иногда в братских могилах, как в Вердене. Немцы, сражаясь на чужой территории, должны были создавать компактные и неприметные кладбища и часто выкапывали огромные массовые могилы. Так, во Владело в Бельгии, где лежат тела большинства добровольцев, убитых в 1914 году в Kindermord bei Ypern, центр плиты скрывает останки свыше 20 тысяч молодых людей[45].
Британцы предпочитали совершенно другой способ отдать последний долг павшим. Каждое тело было обязательно положено в отдельную могилу, записаны имя, возраст, звание, полк, дата и место смерти. Если это было невозможно определить, на надгробии выбивали слова, сказанные Редьярдом Киплингом, который сам потерял отца на войне: "Солдат Великой войны, известный Богу". Имена тех, кто пропал без вести, также нанесены на архитектурные памятники, самый большой из которых, в Типвале, несет имена 70 тысяч погибших в сражении при Сомме. Также было решено, что кладбища, большие и малые, должны быть обнесены стеной и засажены, как классический английский сад, подстриженной травой между надгробиями и розовыми кустами и клумбами в ногах. В центре даже самых маленьких кладбищ стоит Крест Жертвы, а на крупных установлен символический алтарь — Камень Памяти — несущий надпись, также созданную Киплингом: "Их имена всегда живы". В конечном счете созданы свыше шестисот кладбищ и отданы в попечение Имперской военной кладбищенской комиссии, которая, в соответствии с законом французского правительства, дающим землю как "sepultures perpetulles" (место вечного погребения), наняла тысячи садовников, чтобы постоянно ухаживать за могилами.
Пережившие войну почтительно помогают "комиссионным садовниками. Кладбища часто посещают британцы, иногда правнуки тех, кто похоронен в их оградах, о чем свидетельствуют памятные открытки, а также любознательные граждане многих стран. Никто не способен устоять перед удивительной красотой этих мест. Восемьдесят лет выкашивания и стрижки позволили добиться первоначальной цели — создать "подобие небольшого парка или сада", которому сам ход времени дает вечную завершенность. Весной, когда цветут цветы, кладбище становится местом обновления и надежды, осенью, когда падают листья — местом сострадания и памяти.
Пояс британских кладбищ, проходящий от Северного моря до Соммы и далее, представляет собой идеализированный мемориал всем тем, чья смерть в полях сражений Великой войны ничем не отмечена. Их число огромно. К миллиону погибших подданных Британской империи и 1 700 тысячам французских солдат и офицеров мы должны добавить полтора миллиона солдат Габсбургской империи, не вернувшихся домой, два миллиона немцев, 460 тысяч итальянцев, 1 700 тысяч русских и многие сотни тысяч турок, чьи потери никогда не были подсчитаны. Если соотнести потери с общим числом добровольцев и призывников, они могут показаться не такими большими. Доля погибших составляет, например, для Германии, около 3,5 % от всех, кто служил. Если же вычислить процент погибших среди самой молодой части населения, пригодной к воинской службе, цифры значительно превышают эмоционально допустимый уровень. Потери среди мужского населения превысили нормальный уровень смертности, ожидавшийся с 1914 по 1918 год, в семь, если не в восемь раз в Великобритании и в десять раз во Франции, где 17 процентов военнослужащих были убиты. Подобные же потери были среди самого молодого слоя населения в Германии. "С 1870 по 1899 год родилось около 16 миллионов мальчиков; почти все они служили в армии и около 13 процентов были убиты". Точно так же во Франции и Великобритании, если подсчитать число наиболее часто призываемых в армию по показателю возраста, процент убитых отображает не менее тяжелые потери. Численность возрастной группы мужчин 1892–1895 годов рождения, которым было от 19 до 22 лет, когда разразилась война, уменьшилась на 35 — 37 процентов".
Один из трех. После войны говорили о "потерянном поколении", родители объединялись в общем горе, уцелевшие продолжали жизнь, которая последовала за их необъяснимым спасением, часто окрашенная виной, иногда яростью и желанием отомстить. Такие мысли были далеки от умов британских и французских ветеранов, которые надеялись только на то, что ужасы траншейной войны не повторятся, пока служат они или их сыновья. Но они бродили в умах многих немцев, и прежде всего в уме "фронтового бойца" Адольфа Гитлера, который в Мюнхене в сентябре 1922 года бросал угрозы мести, ставшие семенами Второй Мировой войны.
Вторая Мировая война была продолжением Первой. Это нельзя объяснить, если не учитывать обстановки озлобленности и нестабильности, оставшейся после предыдущего конфликта. Германия кайзера, несмотря на огромные экономические успехи и интеллектуальный престиж, достигнутый ее учеными во всем мире, бурлила недовольством, особенно по поводу несоответствия между своей промышленной и военной мощью и своим политическим положением среди других королевств и республик, в частности Британии и, прежде всего, Франции, которая предпочитала действительность пустому названию империи. Довоенные поводы для недовольства бледнели рядом с теми, которые появились вследствие подписания Версальского договора. Его условия требовали отторжения завоеванных в 1870–1871 годах Эльзаса и Лотарингии и признания независимости Польши и исторически подчиненных Германии территорий Снлезии и Западной Пруссии. Униженная обязательным разоружением, которое превращало армию в подобие небольшой жандармерии, потопившая свой боевой флот и упразднившая военно-воздушные силы, шантажированная продолжением голодного существования в случае продолжения блокады и вынужденная подписать оскорбительный мирный договор, республиканская Германия начинала растить в себе недовольство, значительно более сильное, чем то, которое изменило ее международные отношения и внутреннюю политику накануне 1914 года. Великодушие либерального правительства демократа Веймара нисколько не смогло смягчить этого недовольства; его крайняя политическая и дипломатическая умеренность в годы, когда экономическая бесхозяйственность разрушила средним класс населения Германии, и реверансы в адрес французской и британской оккупации и политике возмещения ущемляли национальную гордость, питали силы экстремизма, чьи принципы находились в оппозиции. В продолжение 1920-х годов германская либеральная демократия смотрела свысока на беспорядки, творимые оппозиционными течениями — марксистами и национал-социалистами, — которым в конечном счете было суждено захватить власть в свои руки.
Освобождение народов Восточной Европы от имперского правления германоязычных династий — Гогенцоллернов или Габсбургов — принесло столь же мало спокойствия в государства, которые они основали. Ни одно из них — Польша, Чехословакия, Сербское Королевство, Хорватия и Словения или, как она стала называться с 1929 года, Югославия — не стало независимым с достаточной однородностью, чтобы начать устойчивую политическую жизнь. Независимость Польши с самого качала была почти фатально скомпрометирована ее усилиями закрепить границу как можно восточнее, настолько, насколько это могло быть исторически оправданно. В последовавшей за этим войне с Советской Россией ее войска едва избежали поражения. Их случайный и неожиданный успех хотя и был явным национальным триумфом, но перегрузил молодую страну множеством представителей национальных меньшинств, в основном украинцев, что уменьшило пропорцию польского населения до 60 процентов от общей численности. Кроме того, присоединение земель на западе, исторически принадлежавших Германии, и захват Восточной Пруссии, колыбели германских воителей, в 1939 году обеспечило Гитлеру предлог для повторения агрессии 1914 года. В наследство от империи Габсбургов Чехословакия также получила германское этническое меньшинство в Судетском крае, лишавшее новое государство этнического равновесия, что имело гибельные последствия для государственной целостности в 1938 году. Неравное соотношение рас в Югославии, вероятно, приводилось в баланс доброй волей. События сложились так, что сербы, православные христиане, заняли доминирующее положение над остальными, особенно над католиками-хорватами, подрывая связи, существующие с давних времен. Внутренние антипатии лишили страну сил противостоять итало-германской агрессии в 1941 году.
Два местных неудачника, Венгрия и Болгария, были избавлены от таких разногласий благодаря потерям территорий. В этом отношении потерн Венгрии были столь велики, что она вошла в послевоенный мир с чувством жестокой обиды против соседей, которые выиграли от изменения границ. Румыния, главный победитель, получила более чем щедрую компенсацию за свое катастрофическое с военной точки зрения вмешательство на стороне союзников в 1916 году, унаследовав тем самым постоянный источник разногласия с Венгрией — а также потенциально с Советским Союзом, — и включила в свой состав малые народности, которые составили более четверти населения.
Греция тоже приобрела новое население, но ценой катастрофически неосмотрительной имперской кампании против явно погибающих турок. Убежденная, что момент осуществления "Великой идеи" — объединения областей исторического расселения эллинских народов, главенствующего принципа греческих националистов со времени достижения независимости в 1832 году — наконец пришел, в июне 1919 года Греция захватила Малую Азию. На волне успешного наступления войска дошли почти до Анкары, будущей столицы Турецкой республики, пока Кемалу, победителю Галлиполи, не удалось развернуть контрнаступление, которое в сентябре 1922 года позволило одержать верх над перенапряженной греческой армией… По Лозаннскому договору, подписанием которого в 1923 завершилась эта война, побежденная Греция и победительница Турция согласились обменять меньшую часть земель, принадлежащих каждой из сторон. Этот процесс положил конец греческому присутствию в городах восточного побережья Эгейского моря, где греки жили во времена Гомера в задолго до него, и привел к тому, что свыше миллиона лишенных собственности беженцев присоединились к четырем миллионам греков, проживающих на материке. Многие из них, столь долго отрезанные от источников греческой культуры, не говорили по гречески. Бедность, в которой они оказались, и горе, которое они принесли с собой, стали топливом для огня классовой ненависти, который разжег гражданскую войну 1944–1947 годов.
Балканская проблема, которая привела к Первой Мировой войне, растворилась, таким образом, в новых Балканских проблемах, ее последствиях — проблемах, которые сохранялись до начала Второй Мировой войны и которые существуют, на самом деле, по сей день. Любой из представителей Габсбургского империализма, возродившись сегодня, имел бы все основания спросить, что изменилось. Значительно, конечно, изменилась Восточная Европа, земля, породившая Первую Мировую войну, хотя в основном это произошло в результате безжалостной территориальной и этнической реорганизации этого региона Сталиным, которая последовала за победами Красной армии в 1945 году. Империи наконец окончили свое существование, и советская русская империя последней из них. Многие меньшинства исчезли, в частности, в Польше и нынешних Чешской республике и Словакии. Тем не менее, многочисленные меньшинства остаются, — прежде всего, в тех странах, где Сталин не сделал своей работы — в Румынии, Венгрии и бывшей Югославии. Иностранные правительства требуют от сербских властей наказывать своих политических преступников — такое же требование Габсбурги предъявляли к сербам в 1914 году. Иностранные войска действуют в долинах рек Сава и Дрина так же, как они делали это в 1915 году. Это совершенно необъяснимо.
Первая Мировая война вообще остается загадкой. Ее причины непостижимы. То же можно сказать и о её ходе. Почему процветающий континент, в зените своего успеха в качестве источника и носителя всемирного богатства и могущества, находясь на одном из пиков своего интеллектуального и культурного развития, сделал выбор в пользу того, чтобы поставить на карту все, чего он достиг для себя, и все, что он предлагал миру, в лотерее ужасного и уничтожительного внутреннего конфликта? Почему, когда была еще надежда разрешить этот конфликт быстрыми и решительными мерами в пределах месяцев с его начала, его участники, тем не менее, решили продолжать военные действия, мобилизуя войска для глобальной войны и в конечном счете бросить свое юношество на взаимное уничтожение в совершенно бессмысленной резне? Возможно, на карту был поставлен принцип. Но соблюдение принципа святости международного договора, который привел Британию к участию в войне, едва ли оправдывает цену, которая в конечном счете была уплачена за его соблюдение. Под угрозой была также целостность национальной территории — принцип, за который Франция сражалась с потерями, почти невыносимыми для ее национального благосостояния. Защита принципа соглашения о взаимной безопасности, лежащего в основе деклараций Германии и России, продолжалась даже тогда, когда безопасность полностью теряла значение, что означало растворение государственных структур. Простой государственный интерес — импульс, который руководил Австрией, самая старая из всех причин развязывания войны, — по мере того как рушились колонны габсбургского империализма, обеспечил полное отсутствие интересов.
Последствия, конечно, нельзя предвидеть. Опыт, напротив, может слишком легко быть спроецирован в будущее. Опыт первых бойцов 1914–1918 годов — вероятность ранения или смерти, в обстановке убожества и несчастья — быстро приобретал неизбежность. В этом тоже есть тайна. Как миллионы безымянных людей, неразличимо бесцветные, в равной степени не усыпанные блестками славы, которая традиционно делает жизнь военного более сносной, находили способ продолжать борьбу и верить в свою цель? Это еще одна из неоспоримых истин.
ПРИМЕЧАНИЯ:
24
В действительности Троцкий (представитель Советского правительства на переговорах) получил указание Ленина тянуть до конца, и подписать мир на немецких условиях лишь тогда, когда немцы предъявят окончательный ультиматум. Однако Троцкий оказался плохим дипломатом — он не сумел затянуть переговоры надолго, а в ответ на немецкий ультиматум заявил свою знаменитую формулу "ни мира, ни войны".


25
Автор забыл упомянуть, что большую часть этой территории составляла Украина, объявившая о своей независимости и заключившая на переговорах в Бресте отдельный мирный договор с Германией, по которому немцы могли оккупировать украинскую территорию. (Прим. ред.)


26
Нечего есть, нечего пить (нем.)


27
Со времен крушения Ливонского ордена (XVI век) территория Прибалтики находилась под контролем сменявших друг друга Швеции, Польши и России, и ни о каком воздействии "германоязычных земель" речи здесь идти не могло. (Прим. ред.)


28
Командующим 6-м кавалерийским корпусом Маннергейм был назначен только в мае 1917 года. До этого он командовал 12-и кавалерийской дивизией. (Прим. Ред.)


29
Сталин действительно курировал "финский вопрос" в ЦК ВКП(б), но возможность внесения задним числом изменений в уже подписанный международный документ вызывает серьезные сомнения. (Прим. ред.)


30
Шведское название Ханко. (Прим. ред.)


31
Барон Маннергейм был шведом, и на описываемый момент даже не знал финского языка. По свидетельствам современников, еще за десяток лет до этого он именовал финнов "немытыми чухонцами". (Прим. ред.)


32
По современным финским данным, за два с половиной месяца гражданской войны с обеих сторон погибло около 4 тысяч человек. Еще 8 тысяч было расстреляно после окончания войны и около 12 тысяч умерли в концлагерях. (Прим. ред.)


33
На самом деле термин "эшелонная война" означает маневренные боевые действия ограниченных сил вдоль линий железных дорог и относится к первому периоду Гражданской войны весной и летом 1918 года. (Прим. ред.)


34
В оригинале — "Русская Польша", (Прим. ред.)


35
Молниеносный удар, нокаут


36
Бежавшее из Киева правительство Центральной Украинской Рады заключило в Бресте отдельное соглашение с Германией, по которому немцы признавали независимость Украины и получали право оккупировать ее территорию. (Прим. ред.)


37
Аннексия Румынией Бессарабии так и не была признана Лигой Наций. (Прим. ред.)


38
Арест и расстрел "бакинских комиссаров" был осуществлен эсеровским "Закаспийским временным правительством" с ведома английского командования — это подтверждает, в частности, опубликованные в 1990 г. (посмертно) мемуары участника этой акции капитана Тит-Джонса. (Прим. ред.)


39
Бывший премьер-министр Турции и командующий турецкими войсками на Кавказском фронте. В 1921 году объявил себя сторонником советской власти, но в следующем году поднял мятеж. Убит в бою 4 августа 1922 года. (Прим. ред.)


40
Основной причиной отставки Маннергейма был отказ Сената назначить его диктатором Финляндии — об этом пишет, в частности, его современный биограф Вейо Мери. (Прим. ред.)


41
Чешский авантюрист. Был унтер-офицером санитарных частей австрийской армии. Добровольно сдавшись в плен, выдал себя за офицера. К началу 1919 года имел чин капитана, меньше чем через год стал генерал-лейтенантом, прославился своей жестокостью. За попытку мятежа выслан Колчаком из России. Повешен в Чехословакии в 1948 году за сотрудничество с нацистами. (Прим. ред.)


42
G, Bennet, Cowan's War, London, 1964, p. 157. (Прим, авт.) На самом деле торпедные катера потопили лишь блокшив (бывший крейсер) "Память Азова". Одной торпедой был поврежден броненосец "Андрей Первозванный", отремонтированный через несколько месяцев. (Прим. ред.)


43
"Большая Берта" — тяжелая 420-мм гаубица. Сверхдальнобойная пушка, созданная для обстрела Парижа, называлась "Колоссаль". (Прим. ред.)


44
Fahneneid — военная присяга, букв.: знаменная клятва


45
"Детоубийство под Ипром"

ИНФО:
  1.         ttp://www.razlib.ru/istorija/pervaja_mirovaja_voina/p1.php

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.