пятница, 3 января 2014 г.

ДЖОН КИГАН. ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА. ГОД ВЕЛИКИХ СРАЖЕНИЙ



Война 1914 года была войной, в которой армии Европы не были готовы сражаться, чего нельзя было сказать о великих европейских военных флотах. Армии, как стало ясно с самого начала кампаний, технически оснащались, чтобы решать конкретные, легко воспринимаемые проблемы — такие как преодоление обороны современных крепостей, перемещение крупных масс людей с внутренних баз к границам и создание непроходимых стен винтовочного и артиллерийского огня, когда эти массы приходили в соприкосновение друг с другом. Они были совершенно не приспособлены для того, чтобы иметь дело с более сложными и серьезными проблемами: как защитить солдат от таких шквалов огня, как перемещать их, не лишая этой защиты, по полю боя, и вообще, как перемещать их вдали от пунктов обеспечения, имея в распоряжении только их собственные ноги, и как быстро и без искажений передавать информацию между штабами и формированиями, между одним формированием и другим, между пехотой и артиллерией, между землей и самолетами, с которыми армии недавно связали себя почти случайно.

Все ошибки генералов 1914 года были в основном сделаны до войны. Их ум позволял им приспособить для своих нужд технологии, уже имевшиеся в распоряжении, — например разветвленную сеть европейских железных дорог. Но им недоставало широты мышления, чтобы оценить значение или возможности новых технологий, среди которых двигатель внутреннего сгорания и беспроволочный телеграф, позже названный радио, были наиболее значимыми. Они не были способны воспринять и проблемы, для которых эти новые технологии могли стать решением.
Ничего подобного нельзя сказать в отношении адмиралов предвоенных лет. С прозорливостью, достойной уважения, они не только оценили значение разрабатывавшихся технологий, но и применили их на флоте с возможной полнотой и эффективностью. Адмиралы по традиции имели репутацию "морских волков" и "старых ослов", неспособных видеть дальше носа собственных кораблей и не испытывающих большого желания изменять что-либо внутри их корпусов. Обычно считается, что адмиралы девятнадцатого столетия противились переходу от паруса к пару так же яростно, как генералы — отмене алых мундиров. Трудно придумать что-либо менее соответствующее истине. Когда адмиралы Королевского флота убедились, что парус отжил свое, они, отбросив сентиментальность, безжалостно отказались от красоты этих пирамид холста. Парусный военный флот был упразднен почти что в течение суток — сразу после того как во время Крымской войны паровые канонерки разгромили "деревянные стены". "Уорриор", первый паровой броненосец Королевского военного флота, построенный в 1861 году, был не экспериментом, но кораблем, который произвел переворот, одним прыжком преодолев несколько промежуточных этапов в кораблестроении. Палмерстон, увидевший его на якоре среди старых боевых кораблей в Портсмутской гавани, сравнил его с "удавом среди кроликов", и преемники адмиралов, по приказу которых он был создан, должны были строить новых "удавов" всякий раз, когда замечали, что старые опустились до статуса "кроликов". Темп изменений в военном кораблестроении между 1860 и 1914 годами изумляет. Бортовое расположение орудий сменяется их сосредоточением в центральной батарее, а та — вращающимися башнями, поршневой двигатель — турбинным, каменный уголь — нефтью.
Изменения происходили все быстрее и быстрее, поскольку адмиралы понимали значение новых технологий, появлявшихся в гражданской промышленности, и получали подтверждения в столкновении этих технологий в битвах между военными флотами в неевропейских водах — во время испано-американской войны 1898 года и русско-японской 1904-го. В 1896 году Королевский флот, все еще мировой лидер, строил линкоры водоизмещением 13 тысяч тонн, вооруженные четырьмя 12-дюймовыми орудиями и способные развить скорость до восемнадцати узлов паровых машинах, работающих на каменном угле. К 1913 году самые современные линкоры класса "Куин Элизабет" имели водоизмещение 26 тысяч тонн и несли восемь 15-дюймовых орудий, а их скорость достигала двадцати пяти узлов благодаря нефтяным турбинным двигателям. Промежуточным между этими двумя классами кораблем был "Дредноут" давший в 1906 году имя всему классу подобных кораблей. Они были названы так из-за того, что обходились без нагромождения второстепенных орудий небольшого калибра, как на его предшественниках, а броневая защита была сконцентрирована вокруг орудийных башен, артиллерийских погребов и турбинных двигателей. "Дредноут", детище адмирала сэра Джона Фишера, стал таким же поворотным моментом, как и "Уорриор", и решение строить его было смелым шагом, поскольку он, подобно "Уорриору", переводил все современные линкоры в разряд устаревших, включая и принадлежащие Королевскому флоту. Только страна столь богатая, столь эффективно использовавшая финансы и столь решительно стремившаяся к сохранению господствующего положения на море, как Британия, могла брать на себя такой риск, и только флот столь технически восприимчивый, как Королевский, видел необходимость подобных мер.
Впрочем, новые идеи появлялись не только в Великобритании. Итальянские морские конструкторы, которые всегда были одними из лучших в этой области, также разрабатывали концепцию подобного корабля. Им не хватило смелости, чтобы воплотить свои идеи в действительность. Появление "Дредноута" породило поток аналогичных и улучшенных кораблей этого типа, построенных вслед за ним, и заставило все передовые военные флоты — французский, итальянский, австрийский, русский, американский, японский, немецкий — последовать примеру Великобритании. Между 1906 и 1914 годами дредноуты сходили со стапелей верфей по всему миру во все возрастающих количествах. Они несли флаги всех основных держав, как и многих других стран, прежде не имевших морского влияния. Турция заказала дредноуты в Британии, а в Латинской Америке разразилась гонка морских вооружений между Аргентиной, Бразилией и Чили, которые, не имея возможности самостоятельно строить крупные боевые корабли, делили заказы между американскими и британскими верфями. Дредноут в эти годы стал символом государственного международного статуса, независимо от того, служило ли это объективным национальным целям или нет.
Конкуренция — а конкуренция между британскими и американскими верфями была яростной, ведь они действовали на свободном рынке и продавали свои услуги за границу всякий раз, как только возникала возможность, — гарантировала, что разработки отвечают самым высоким стандартам и воплощают самые последние новшества. Корабли, построенные в Великобритании для иностранных военных флотов в 1914 году — "Альмиранте Латорре" для Чили, "Решадие" для Турции, "Рио-де-Жанейро" для Бразилии, — были наиболее яркими представителями своего класса. Адмиралтейство не испытывало колебаний при покупке всех трех для Великобритании в августе 1914 года, и они, под названиями "Канада", "Эрин" и "Эджинкорт", немедленно вошли в состав Гранд-Флита. "Эджннкорт", на котором были установлены двенадцать 14-дюймовых орудий, был наиболее сильно вооруженным кораблем во всех европейских военных флотах.
Немецкие дредноуты были защищены лучше, чем их британские аналоги, имели более толстую броню и более сложную схему внутренних помещений, включающих небольшие водонепроницаемые пространства, которые уменьшали опасность затопления, но орудия, установленные на них, были меньшего калибра. Дредноуты самого последнего класса, построенные в нейтральных Соединенных Штатах, — "Оклахома" и "Невада", достигли заметного компромисса между скоростью, огневой мощью и защищенностью, однако два британских дредноута класса "Куин Элизабет" (было построено еще три) явственно представляли новейшее поколение линкоров — еще более быстрых, лучше вооруженных и бронированных.
Даже незначительные различия в конструкции между дредноутами оказывались весьма значимыми в ходе сражения, и часто приходится удивляться, как небольшая щель в броне могла стать причиной гибели корабля. Современная морская война беспощадна. Стальные корабли, в отличие от прежних деревянных судов, невозможно починить в ходе сражения, в то время как огромные массы взрывчатых боеприпасов, которые они несли в своих погребах, создавали угрозу полного уничтожения, если корабль получал опасное попадание. Тем не менее, главными чертами дредноутов были, во-первых, их сходство друг с другом, а во-вторых, их высочайший технический уровень. Адмиралы поддерживали морских конструкторов в их стремлении оснастить корабли последними новинками техники и научными разработками — от оптического оборудования (в этой области немецкая оптическая промышленность создала Флоту открытого моря неоспоримое преимущество) до механических вычислительных устройств для расчета направления и возвышения орудий. Армии 1914 года не могли быть достаточно эффективными организациями для победоносных сражений. Эскадры дредноутов были настолько эффективны, насколько это вообще было возможно в рамках доступных технологий.
Если и был какой-то крупный технический недостаток в оснащении флотов, то он заключался в их системах связи. Военный флот с энтузиазмом воспринял такую новинку, созданную наукой, как беспроволочный телеграф (радио), и это нововведение весьма расширило способность передачи информации, как стратегической, так и тактической. Оно позволяло с высокой степенью точности устанавливать расположение флотов, которые могли находиться на очень больших расстояниях друг от друга, и, по направлению радиосигнала, позиции вражеских судов, нарушавших радиомолчание. Оно также совершило переворот в деле разведки и рекогносцировки, которую проводили сопровождавшие эскадры линкоров небольшие военные корабли. До появления телеграфа дальность связи ограничивалась высотой мачт над линией визуального горизонта и условиями видимости; таким образом, на практике она составляла самое большее двадцать миль. Но теперь разведчики могли передавать информацию на сотни, а иногда тысячи миль, флагманы могли непосредственно и быстро связаться с самым мелким разведывательным судном и наоборот. Так было, когда легкий крейсер "Глазго", единственный уцелевший после разгрома при Коронеле, спас запоздавший "Канопус" от уничтожения. Именно его беспроволочная передача положила начало трансэкваториальной погоне, которая в конечном счете привела эскадру Шпее к поражению на Фолклендах.
Морская радиотелеграфия в 1914 году имела, тем не менее, один серьезный недостаток. Она пока передавала не голос, а только азбуку Морзе. В результате требовалось, чтобы записать послание, передать его в радиорубку, закодировать, передать этот сигнал, декодировать его на борту принявшего сигнал судна, записать расшифровку и передать ее на мостик. Этот период оценивался адмиралом Джеллико, командующим Гранд-Флитом, от десяти минут до четверти часа. Этот промежуток в "реальном времени" был не слишком важен при приеме и передаче стратегической информации. Но он становился критическим в ходе сражения, когда эскадры в плотном строю должны были одновременно выполнять маневр по команде адмирала.
В итоге телеграф оказался практически бесполезным в качестве средства тактической сигнализации, которая продолжала осуществляться теми же способами, что и во времена Нельсона, при помощи флагов. Если адмирал хотел развернуть его строй в сторону неприятеля или прочь от него, он должен был отдать приказ лейтенанту-сигнальщику поднять соответствующие флаги. При этом ожидалось, что старшины сигнальщиков на мостике каждого из подчиненных кораблей смогут идентифицировать их невооруженным глазом или при помощи телескопа и доложить капитанам. Процедура требовала сначала подъема флажков, затем, возможно, копирования сигнала другим кораблем, находящимся ближе к внешней или задней стороне строя, и наконец, подъеме "исполнительного" флага, который означал начало исполнения сигнала. Система отлично работала при Трафальгаре, когда скорость движения британского флота относительно франко-испанской линии составляла пять узлов, а расстояние между головным и последним судном было самое большее две мили. Но флотом дредноутов, маневрирующим на двадцати узлах в боевом строю, растянувшимся на шесть миль, управлять подъемом флага удавалось с большим трудом. Сигнальщики прилагали огромные усилия, чтобы различить небольшие квадраты цветной ткани, затемненные дымом труб и орудий, на расстояниях в тысячу метров и более.
Задним числом может показаться, что, вероятно, было возможно упростить процедуру передачи по беспроволочному телеграфу, обходясь без кодировки и расположив приемник сигналов на мостике, и использовать эту схему при передаче тактических сигналов, когда любая угроза, вызванная возможностью перехвата, должна быть минимальна, поскольку все происходит в "реальном времени". Это не было сделано — возможно, это была одна из оплошностей по причине "отсталости", столь характерной для армий 1914 года. "Культура" сигнального флага крепко держала флоты в своих тисках. Этот недостаток был характерен для военных флотов всех держав. К несчастью для Королевского военного флота, Флот открытого моря преодолел трудности передачи сигналов, в известной степени упрощая систему маневра, допуская большие изменения направления и выравнивания, команды о которых передавались меньшим числом подъемов флажков, чем при системе, которую применял Гранд-Флит. Эта система создала германскому флоту заметное преимущество в ходе Ютландского сражения.
С другой стороны, в технических условиях, столь же замечательных в отношении их современности, как в их сходства, только один недостаток был значительным, и он воздействовал на оба военных флота, втянутых в это решающее противостояние, — и британский, и германский. Ни один из них не имел необходимых разведывательных ресурсов. Традиционно при развертывании флотов вперед выдвигались "основные" силы — линкоры. Их сопровождали легкие корабли, выполнявшие роль прикрытия, достаточно быстроходные, чтобы обнаружить врага и достаточно сильные, чтобы затем оторваться от преследования, прежде чем получить серьезные повреждения. На протяжении десятилетий перед Первой Мировой войной эти корабли носили название "крейсер". Адмирал Фишер, крестный отец "дредноута", обдумал проект, согласно которому функции крейсеров должны в будущем наилучшим образом выполнять корабли, такие же крупные, как линкоры, и столь же сильно вооруженные, но более быстроходные — за счет того, что была снята значительная часть брони линкора. К 1916 году в состав "Гранд Флита" входили девять таких линейных крейсеров, а в состав Флота открытого моря, после того как немцы последовали британской инициативе, — пять. Ни один из этих флотов уже не имел в составе кораблей первой линии традиционных крейсеров. Они были для этого слишком устаревшими, медлительными и слабо вооружены и бронированы. Это не значит, что адмиралы ограничили их использование в первоначальной разведывательной роли или удерживали командующих эскадрами линейных крейсеров от того, чтобы выдвигать их корабли против силы, для противостояния которой они не были предназначены. К несчастью для обоих флотов, возникло убеждение, что линейные крейсера могут, в дополнение к их разведывательной функции, обнаружив вражеские линкоры, вступать с ними в сражение, используя свое основное вооружение. Они должны были "удерживать" их до тех пор, пока собственные линкоры не подойдут для поддержки, и в то же время использовать превосходство в скорости, чтобы избежать поражений. "Скорость является зашитой", — утверждал Фишер. Его линейные крейсера действительно были быстрее, чем любой из современных линкоров, на десять узлов (британский линейный крейсер "Куин Мэри" достигал скорости 33 узла, в то время как немецкий линкор "Кайзер" — 23,6 узла). Однако боевой опыт показал, что скорость не была зашитой против современных морских орудий, которые посылали 12-дюймовые и более тяжёлые снаряды на расстояние 15 тысяч метров. Эта иллюзия заставила военные флоты тратить деньги, на которые можно было приобрести дюжины небольших, но эффективных крейсеров вместо немногих линейных крейсеров, которые ничуть не лучше справлялись со своей задачей и были совершенно непригодны для того, чтобы бросить вызов линкорам, даже на предварительном этапе действий флота. Королевский военный флот вступил в Ютландское сражение в 1916 году с горсткой легких крейсеров, слишком слабых даже для того, чтобы показаться перед более тяжелыми вражескими кораблями, и передовым отрядом линейных крейсеров, которым было суждено понести страшные и бессмысленные потери еще до начала основных действий.
Столкновение линейных эскадр в Ютландском сражении произошло 31 мая 1916 года и продолжалось на следующую ночь. Ему предшествовали еще два сражения — около Гельголанда в августе 1914 года и у Доггер-Банки в январе 1915 года, но ни одно из них не было противостоянием главных сил линейных эскадр. Битва у Гельголандской бухты, на подходе к базам немецкого флота на Северном море, произошла в результате операции британских миноносцев и субмарин из Гарвича, британского порта, расположенного ближе всего к германским базам. Целью операции было прекращение деятельности прибрежных вражеских патрулей и нанесение ущерба самой базе. Тервит, командующий Гарвичским отрядом, и Кииз, командир Восьмой флотилии подводных лодок, были энергичными офицерами, которые благодаря своей жажде действия получили поддержку Черчилля, Первого лорда Адмиралтейства, и через него обещание адмирала сэра Дэвида Битти выделить для операции три линейных крейсера, если будет благоприятная возможность для ее успешного проведения. При неясном свете туманного дня 28 августа в Гельголандской бухте британцам сначала удалось потопить только один миноносец. Однако, когда появилось подкрепление немцев, линейные крейсера Битти выдвинулись вперед и потопили три вражеских крейсера, не получив повреждений.
Эта небольшая победа весьма ободрила британцев, но и побудила немцев усилить оборону Гельголандской бухты, установив минные поля и выставив патрули из тяжелых и легких кораблей, включая субмарины, — что, впрочем, не удержало их от дальнейших действий. В попытке ответить британцам 3 ноября они послали группу быстроходных кораблей для бомбардировки порта Ярмут на Северном море, а 16 декабря при участии большинства дредноутов Флота открытого моря обстреляли Скарборо, Уитби и Хартпул. Гранд-Флит послал эскадру на перехват, но из-за ошибки разведки столкновения не произошло — к счастью для него, поскольку немцы имели численное превосходство. Во втором из ранних морских сражений, у Доггер-Банки, разведка Королевского флота сработала успешнее. Ее службы перехвата и дешифровки — последняя размещалась в старом здании Адмиралтейства (Комната 40 или 40 ОВ) — были несравненно выше германских. Те, кто работал в Комнате 40, сумели извлечь пользу из трех чрезвычайно удачных случаев, представившихся им в начале войны. В августе легкий немецкий крейсер "Магдебург" сел на мель в русских территориальных водах, и его сигнальные книги с действующим ключом были восстановлены и пересланы в Англию. В октябре этого же года торговый шифр, захваченный с немецкого парохода, интернированного в Австралии, также был получен в Лондоне. Позже в том же месяце третья шифровальная книга, использовавшаяся немецкими адмиралами в море и выброшенная за борт старшим офицером группы немецких миноносцев, недавно потопленных в небольшом сражении у берегов Голландии, случайно попала в сети британской рыбачьей лодки и также была передана в Адмиралтейство. Эти три документа раскрывали офицерам Комнаты 40 наиболее важные секреты немецкой морской сигнализации, позволяя им читать вражеские передачи зачастую даже в "реальном времени", то есть с той же быстротой, с которой они декодировались предполагаемыми получателями. Германский морской штаб быстро обнаружил, что перемещения их судов становятся известны неприятелю, но этот успех разведки приписали не расшифровке сообщений, а шпионажу. Подозрения немцев вызвали голландские рыболовные суда, промышлявшие в районе Доггер-Банки, в центральной части Северного моря. Немцы считали их британскими, несущими ложные флаги и по радио передававшими результаты наблюдений в Адмиралтейство.
Полагая, что он мог бы использовать такие сообщения в свою пользу и взять реванш за поражение при Гельголанде, германский морской штаб решил направить линейные крейсера Флота открытого моря к Доггер-Банке и устроить ловушку для сил противника. 23 января Первая и Вторая разведывательные группы совершили вылазку с единственной целью — чтобы встретить превосходящие силы противника, которые на рассвете следующего утра достигли Доггер-Банки. Эскадры линейных крейсеров Битти, предупрежденные 40 ОВ, были наготове, и когда более слабые и малочисленные немецкие формирования возникли в поле видимости, то оказались под залпом бронебойных снарядов. Броненосный крейсер "Блюхер" получил повреждения и опрокинулся, "Зейдлицу" угрожал фатальный внутренний взрыв, предотвращенный только затоплением погребов. Обе разведывательные группы повернули прочь и спаслись бегством. Последующее обследование ущерба, проведенное после того как "Зейдлиц" доковылял домой, показало, что причиной большинства случаев взрывов в подбашенных отделениях было слишком большое количество взрывоопасного вещества, а именно зарядов для орудий главного калибра. Попадание в орудийную башню вызвало возгорание, и огонь, продвигаясь вниз по шахте, воспламеняла подготовленные заряды, находившиеся ниже. После этого начинался пожар в пороховых погребах. Получив своевременное предупреждение об опасных последствиях такой практики, германский флот установил значительно более строгий порядок обращения с боеприпасами на своих кораблях, хотя они в любом случае были более устойчивы, чем их британские эквиваленты. Флот линейных крейсеров Битти — это название закрепилось за ним сразу после Доггер-Банки — продолжал держать заряды, подготовленные к использованию, в перегрузочных отделениях башен. Результаты этого проявили себя во время катастрофы в Ютланде.
После событий января 1915 года, в течение последующих восемнадцати месяцев Флот открытого моря в основном держался поблизости от своих внутренних баз и обдумывал свою стратегию. Операции подводных лодок Флота могли принести пользу, как и минирование при помощи субмарин или надводных судов. Гибель новейшего дредноута "Одейшес", подорвавшегося на мине, установленной вспомогательным крейсером в октябре 1914 года, вызвала в британском Адмиралтействе больше страданий, чем торпедирование старых крейсеров "Абукир", "Хог" и "Кресси" лодкой U-9 около "Широких четырнадцатых" у берегов Голландии в сентябре. Однако действия подводных лодок по правилам коммерческого судоходства, гласившим, что атакующий должен дать торговому судну предупреждающий сигнал прежде, чем потопить его, и принять меры для спасения команды и пассажиров, мало могли помешать торговле, в то же время подвергая субмарины опасности скорого возмездия. С другой стороны, "неограниченная" подводная война, когда лодки торпедировали суда, не всплывая на поверхность, могла слишком быстро привести к дипломатическим инцидентам, когда топились ошибочно идентифицированные нейтралы, или к дипломатической катастрофе, как это случилось в мае 1915 года, когда немецкая подводная лодка U-20 потопила пароход "Лузитания". Гибель этого огромного британского лайнера, унесшая жизни 1201 пассажира, из которых 128 были американцами, едва не заставила Соединенные Штаты разорвать дипломатические отношения с Германией. В ходе переговоров удалось сгладить последствия этого зверства, но после этого германский морской штаб наложил строгие ограничения на операции своих субмарин во избежание последствий. В течение 1915 года британский коммерческий флот по-прежнему терял от пятидесяти до ста кораблей в месяц вследствие атак немецких подводных лодок, но это нисколько не мешало ему продолжать поставки на континент. Тем временем Гранд-Флит и подчиненные ему эскадры и флотилии крейсеров, миноносцев и субмарин продолжали держать блокаду Германии. Блокада делала полностью невозможной торговлю с миром за пределами Европы для Германии, а благодаря господству британского, французского и итальянского флотов в Средиземном море распространялась также на Австрию и Турцию. "Центральная позиция" Центральных держав, чье стратегическое положение описывалось военными теоретиками как положение силы, обернулась положением бессилия из-за окружения со всех сторон кольцом блокады. Моряки Германии в течение всего 1915 года ломали голову в поисках выхода.
Они сами привели себя в это затруднительное положение, чему помогали и способствовали политические и династические лидеры. География территории, населенной немецкоязычными народами, как бы она ни была поделена государственными границами, отказывала немцам в морской мощи. География Германской империи 1914 года сужала ее выход к открытому морю до короткого участка побережья Северного моря между Данией и Голландией. Отсюда путь в Атлантику лежал через воды, которые легко могли быть перекрыты неприятелем. На западе Ла-Манш, ширина которого в самом узком месте составляла только девятнадцати миль, угрожал перекрыть Королевский военный флот. В последние годы угроза установки минных заграждений обещала сделать западный маршрут полностью непроницаемым, хотя до 1916 года британцы минировали узкие места пролива не слишком плотно. К северу от лиманов Эмса, Яде, Везера и Эльбы Флот открытого моря имел свободный выход в Северное море из портов, которые было легко защитить от британской блокады. Далее, однако, нужно было пройти 600 миль по Северному моря между Великобританией и Норвегией, а затем — только через серию проливов, между Фарерскими островами, Исландией и Гренландией, которые без особого труда контролировали эскадры легких крейсеров. Вероятность того, что Флот открытого моря беспрепятственно покинет Северное море, не будучи обнаруженным или не подвергшись нападению, уменьшалась с каждой милей по мере того, как он продвигался вперед. Причиной тому был появившийся в начале столетия военный план Королевских военно-морских сил. Он заключался в переброске основных сил при мобилизации из английских в шотландские порты, Росайт около Эдинбурга и Скапа-Флоу на Оркнейских островах, оставляя легкие силы из крейсеров, миноносцев и подводных лодок для установления промежуточной блокады Гельголандской бухты. Им поручалось раннее предупреждение вылазок немецких кораблей. Если такое предупреждение поступало, Гранд-Флит должен был следовать на юг со скоростью, с высокой вероятностью позволяющей крупным силам флота объединиться раньше, чем неприятель окажется в водах, из которых он сможет прорваться в открытый океан. Адмирал Фишер торжествующе подытожил затруднительное положение Германии в резюме, адресованном королю Георгу V: "…Имея большую гавань Скапа-Флоу на севере и узкие проливы Дувра на юге, — нет сомнения, сир, мы — избранный Богом народ".
Немцы никогда не закрывали глаза на существенную слабость в географическом отношении их позиции или силу британской. Они слишком несерьезно относились к средствам расширения своего доступа к Северному морю, убеждая или заставляя своих голландских, датских и норвежских соседей предоставлять им базы, и продолжали рассчитывать на эти средства даже после того, как война началась. В течение 1915 года Вольфганг Вегенер, командующий германским морским штабом, выпустил серию бумаг, отстаивающих оккупацию Дании, установление протектората над Норвегией, а в некоторой перспективе — приобретение портов во Франции и Португалии. Оценка значения субмарин как носителя мин или торпед также выросла после начала войны, благодаря успехам совсем небольших подводных сил — равно как против военных кораблей, так и против торговых. В первую очередь, однако, германское Адмиралтейство, согласно давно сформированной точке зрения, видело задачу флота в упорном осуществлении ее далеко идущей стратегической политики. Это достаточно просто объяснить. Германия, связанная финансовыми ограничениями, вызванными затратами на содержание ее огромной армии, не могла превзойти Британию в строительстве крупных боевых кораблей. Следовательно, ей приходилось ограничить себя в противостоянии Королевскому военному флоту "риском" — риском того, что традиционное господство Британии на море может быть подорвано путем ослабления ее превосходящих сил в результате небольших столкновений, а также благодаря применению мин и подводных лодок. Последние должны были увеличить опасность того, что во время одной из своих наступательных вылазок Гранд-Флит мог неожиданно оказаться в невыгодном положении по отношению к Флоту открытого моря. После многочисленных дискуссий о стратегии "риска" 3 декабря 1912 года кайзер выпустил итоговую военную директиву для германского военного флота, устанавливавшую, что "главная военная задача" флота заключается в том, "чтобы повредить, насколько возможно, силам неприятеля, удерживающим блокаду, посредством многочисленных атак, повторяемых днем и ночью, а при благоприятных обстоятельствах — дать бой всеми силами, находящимися в нашем распоряжении".
В течение 1914 и 1915 годов операции германского флота во внутренних водах проводились строго в соответствии с директивой 1912 года и достигли некоторых из поставленных целей. Гельголанд и Доггер-Банка были поражениями немецкого флота, но на самом деле нанесли серьезный урон блокаде. "Тайгер" и "Лайон" пострадали при Доггер-Банке, причем "Лайон" — настолько тяжело, что не мог своим ходом вернуться в гавань, и его пришлось буксировать. Уничтожение "Одейшес" было достигнуто ценой единственной мины. Возможности применения субмарин в военных действиях флота продемонстрировала также лодка U-24, 1 января 1915 года потопившая в Ла-Манше дредноут "Формидэбл". Вначале 1915 года сэр Джон Джеллико, командующий Гранд-Флитом, был серьезно обеспокоен тем, что успехи германской Kleinkrieg (малой войны) в сочетании с необходимостью оттягивать часть сил Гранд-Флита на второстепенные театры сводили на нет его преимущество. В ноябре соотношение британских дредноутов к немецким упало до 17:15 (в августе было 20:13), линейных крейсеров — до 5:4. В Германии между тем продолжали спускать со стапелей крупные военные корабли, и хотя Британия делала то же самое, ей приходилось разделять свои ресурсы, особенно в Средиземном море — проблема, с которой Германия не сталкивалась.
Весной 1916 года, однако, соотношение сил снова было в пользу Великобритании. Ситуация в отдаленных вод; благодаря уничтожению германских крейсеров-рейдеров завершению кампании в Галлиполи и присоединению итальянского флота к франко-британскому в Средиземном море, больше не вызывала утечки сил в метрополии. В составе флота появились дредноуты новых классов, в частности быстроходные корабли типа "Куин Элизабет", и хотя Германия также пополняла Флот открытого моря, Гранд-Флит вновь восстановил свое явное преимущество. В апреле 1916 года в его состав входили тридцать один дредноут и десять линейных крейсеров, в то время как Флот открытого моря насчитывал только восемнадцать дредноутов и пять линейных крейсеров. Преимущество Британии в численности легких крейсеров и миноносцев также было весьма значительным — 113:72. Несмотря на то, что нехватку эффективных тяжелых крейсеров Гранд-Флит так и не смог восполнить, он не был связан сколько-нибудь значительным числом дредноутов, которые, из-за нехватки боевой мощи, немцы продолжали считать частью своих основных сил.
На бумаге, следовательно, риск в активной реализации германской стратегии "риска" был слишком большим, чтобы на него решиться. С позиции благоразумия следовало проявить пассивность и вернуться к традиционной политике "флота в гавани", согласно которой военный флот доказывал свое существование, просто заставив противника наблюдать свои гавани. Однако гордость не позволяла немецким военным морякам проявлять подобную бездеятельность. Военный флот был в Германии младшим, а не старшими братом, как в Британии. Многие его офицеры чувствовали, что он должен сражаться независимо от разницы в силах, если необходимо сохранить уважение немецкого народа, особенно в то время, когда германская армия проливала кровь во имя нации. Новый адмирал, энергичный Рейнхард Шеер, принял командование флотом в январе 1916 года. Меморандум, написанный ему одним из его капитанов, Адольфом фон Трота, кратко излагает отношение наступательной школы, к которой оба они принадлежали. "Не может быть, — писал он, — никакой веры флоту, который прошел через всю войну без потерь… в настоящее время мы сражаемся за наше существование… Это борьба не на жизнь, а на смерть, и я не могу понять, как кто-то может обдумывать допустимость применения оружия, которое могло бы быть использовано против неприятеля, вместо того чтобы ржаветь в ножнах".
Шеер вскоре возобновил политику использования флота в море в поисках боя. Он сделал две вылазки в феврале — марте и четыре в апреле — мае 1916 года. В ходе апрельской вылазки он достиг восточного побережья Англии и, повторив налеты 1914 года, обстрелял Лоустофт. Эта демонстративная акция была специально приурочена к ирландскому национальному празднику Пасхи. Как немцы и предполагали, это вызывало смятение в Великобритании. Однако снова было подчеркнуто, что, пока Гранд-Флит в Скапа-Флоу закрывает выход из Северного моря, операции Флота открытого моря должны ограничиваться молниеносными атаками, с последующим отходом, против целей, находящихся достаточно недалеко от германских баз, чтобы было возможным отступить прежде, чем тяжелые корабли Королевского военного флота смогут дойти на юг и вмешаться. Даже Флот линейных крейсеров, который теперь базировался в Росайте, одном из портов близ Эдинбурга, находился слишком далеко на севере, чтобы поймать немецких налетчиков, не получив предупреждения об их набеге заранее.
В конце мая, тем не менее, такое предостережение был получено им и эскадрой линкоров Джеллико. Шеер под готовил еще одну вылазку в течение короткого промежутка времени, достаточно сложно организованную, чтобы стать неприятным сюрпризом для линейных крейсеров Битти, если бы они забрались достаточно далеко на юг. При этом столкновения с британскими дредноутами он не планировал. В Комнате 40, тем не менее, его сигналы были расшифрованы, обеспечив Джеллико информацией о его перемещениях, так что к тому моменту, когда Шеер миновал Гельголандскую бухту, не только линейные крейсера Битти, но и линкоры Скапа-Флоу вышли в море и двинулись на юг. Утром 31 мая свыше 250 британских немецких боевых кораблей шли своими курсами, встретиться, неожиданно для немцев, возле Ютландского побережья Дании. Помимо множества легких крейсеров, миноносцев и субмарин, которые составляли большую часть каждой из сторон, здесь находились крупные корабли, присутствие которых обещало стать решающим. Они включали: с британской стороны — двадцать восемь дредноутов и девять линейных крейсеров, с немецкой — шестнадцать дредноутов и пять линейных крейсеров. По распоряжению Джеллико ряды его флота пополнили четыре новейших быстроходных линкора класса "Куин Элизабет". Вместе с шестью линейными крейсерами Битти они были развернуты впереди дредноутов Гранд-Флита как авангард, с приказом спровоцировать столкновение с германскими кораблями. Флот Шеера следовал в пятидесяти милях за Первой разведывательной группой, состоящей из пяти линейных крейсеров, и кроме дредноутов включал шесть додредноутов класса "Дойчланд", которые он, похоже, привел с собой из соображений сентиментальности, а не тактического расчета. Их недостаточная скорость, на пять узлов меньше, чем у линкоров класса "Кайзер", связывала немецкий флот.
Решение Шеера вывести в Северное море весь Флот открытого моря, чего еще никто и никогда не осмеливался делать прежде, было основано на убеждении, что британское командование не может предвидеть его перемещений. Комната 40, успешно расшифровав его сигналы, создала все предпосылки для значительной победы, которую могли одержать флоты Джеллико и Битти. Их вероятная схватка с противником должна была произойти слишком далеко от германских портов, чтобы Шееру удалось отойти в безопасную зону в течение оставшихся светлых часов суток. Ему угрожала опасность, что его силы будут разбиты, а путь к отступлению отрезан превосходящими силами противника. Однако это изначальное преимущество Джеллико было практически сведено на нет еще на раннем этапе из-за процедурной ошибки в Адмиралтействе, в Лондоне. Не доверяя способности Комнаты 40 принимать оперативные решения, ответственный штабной офицер задал нечетко сформулированный вопрос и решил, исходя из ответа, что линкоры Шеера все еще находятся в гавани. Он передал эту ложную информацию Джеллико. Последний, основываясь на ней, решил сохранить топливо и снизил свою скорость продвижении к югу, позволив Битти с линейными крейсерами выдвинуться вперед. Комната 40 правильно информировала морской штаб о том, что беспроволочный передатчик Шеера, пославший позывной, мог все еще располагаться во внутреннем порту; но поскольку уточняющий вопрос им не был задан, офицеры разведки не сказали, что по выходе в море он оставил свой домашний позывной и принял другой. На критической стадии пролога крупнейшего морского сражения этой войны Джеллико двигался со скоростью меньшей, чем следовало, чтобы схватиться с неприятелем, в то время как его разведывательный флот линейных крейсеров мчался навстречу преждевременной и, как оказалось, катастрофический схватке с превосходящими силами противника.
Ютландское сражение, как предстоящая битва будет названа британцами (немцы, вопреки им, называют ее "победой при Скагерраке"), обещала стать самой крупной морской битвой не только Первой Мировой войны, но и всей морской истории предыдущего времени. Никакое море никогда не видело такого скопления боевых кораблей, и кораблей столь крупных, столь быстроходных и столь сильно бронированных. В состав Флота открытого моря, покинувшего Гельголандскую бухту ранним утром 31 мая, входили шестнадцать дредноутов, шесть додредноутов, пять линейных крейсеров, одиннадцать легких крейсеров и шестьдесят один миноносец. Гранд-Флит и Флот линейных крейсеров, которые вышли из Скапа-Флоу и Росайта предыдущим вечером, включали двадцать восемь дредноутов, девять линейных крейсеров, восемь броненосных крейсеров, двадцать шесть легких крейсеров, семьдесят восемь миноносцев, авианосец с гидропланами на борту и минный тральщик. Обе стороны также вывели в море субмарины, в надежде, что неприятель может предоставить им цель для удачного попадания. План Шеера на самом деле предусматривал, что представится случай заманить британские корабли в ловушку, расставленную подводными лодками, заставив их погнаться за его линейными крейсерами в сторону Ютланда. Такой шанс представился, равно как и авиации или дирижаблям их военных флотов не удалось сыграть предназначенную для них роль.
Ютландскому сражению, как оказалось впоследствии суждено было стать самым крупным, но и последним столкновением чисто надводных главных сил флотов морской истории. Зрелище, которое они представляли, навсегда осталось в памяти тех, кто принимал в нем участие. Плотно выстроенные в колонну линкоры, серые на фоне серой воды и серого неба Северного моря, изрыгавшие облака серого дыма из топок паровых котлов, белые буруны под носом более быстрых легких крейсеров и миноносцев, их сопровождающих, — и все они двигались навстречу схватке. Численность кораблей, спешащих вперед, была столь велика, что очертания более отдаленных формирований смазывались на линии горизонта или терялись из поля зрения наблюдателя на фоне плывущих облаков и проливного дождя.
Ютландское сражение — морская битва, о которой больше всего написано морскими историками и о которой больше всего спорят ученые. Каждый эпизод, почти каждая минута столкновения двух флотов описана и проанализирована историками, официальными и неофициальными, и до сих пор не достигнуто какого-либо согласия о том, что именно случилось или почему, или, во всяком случае, кто — британский или германский флот — в результате одержал победу. То, что это была британская победа, с некоторой степенью допущения теперь не отвергается. То, что это была далеко не решающая победа, также не отвергается. Это было несоответствие между ожиданиями британцев и успехом, который был реально достигнут, что и привело к разногласиям в трактовке событий сражения и спорам, которые не утихают по сей день. Королевский военный флот, не потерпевший ни одного поражения в крупном сражении со времен Трафальгарской битвы, пришел к Ютландии в твердой уверенности, что случись столкновение с противником, это будет новый Трафальгар. Неубедительность результатов этого сражения продолжает будоражить умы Королевского флота и до сих пор.
Тем не менее Ютландское сражение в общих чертах не выглядит сложным. Его можно условно разделить на пять фаз. В первой Флот линейных крейсеров Битти осуществил "бег на юг" навстречу более слабому немецкому соединению линейных крейсеров. Затем последовал "бег на север", когда, столкнувшись с немецкими дредноутами, он повернул обратно, чтобы вывести их на Гранд-Флит Джеллико. Третья и четвертая фазы были двумя столкновениями между дредноутами, прерванные германским "поворотом прочь" ввиду превосходства британской огневой мощи. И наконец, после того как немецкие дредноуты нашли способ избежать уничтожения, пятой фазой стал ночной бой, в ходе которого легкие силы обеих сторон стремились нанести друг другу максимальный урон посредством торпедных атак.
В первой фазе Флот линейных крейсеров Битти миновал линию патрулей подводных лодок Шеера без каких-либо потерь и оказался в пределах пятидесяти миль от Первой разведывательной группы Хиппера, не обнаружив его. Благодаря случайности, они затем двинулись в направлении друг друга. Их легкие силы отвлеклись, чтобы досмотреть нейтральное коммерческое судно, обнаружили друг друга и втянули в столкновение следовавшие за ними две группы линейных крейсеров. Был открыт огонь. Из-за плохой связи у британцев германским кораблям удалось нанести им более серьезные повреждения. Кроме того, попадания пришлись на корабли с ослабленной броневой защитой и с системой предварительной подготовки боеприпаса. Сначала "Индифэтигэбл", а затем "Куин Мэри" получили попадания, которые вызывали пожары в подбашенных отделениях, где находилось слишком много зарядов, готовых к подъему в орудийные башни. Оба корабля взорвались и затонули. Численное преимущество Битти стремительно исчезало.
Появление четырех быстроходных линкоров поддержки возобновило перевес в его пользу, но выжившие линейные крейсера обнаружили, что оказались лицом лицу с основной группой немецких дредноутов. Когда oни повернули назад, навстречу Гранд-Флиту Джеллико, начался "бег на север". В течение этой фазы огонь 15-дюймовых орудий быстрых линкоров нанес тяжелые nовреждения еще одному германскому судну — невезучий "Зейдлиц", столь сильно пострадавший при Доггер-Банке снова попал под огонь — так что боевой строй эскадры Шеера смещался, когда после шести часов вечера дредноуты неожиданно оказались под огнем кораблей Джеллико. Они сумели нанести еще один сокрушительный удар, когда "Инвинсибл" взорвался по той же причине, что и "Индифэтигэбл" и "Куин Мэри". Затем плотность огня британских орудий, превосходящих по калибру германские, стала столь высока, что Шеер поспешно приказал отступление и исчез в наступающей темноте туманного вечера, спускавшегося над Северным морем.
Здесь сражение могло завершиться, но Шеер решил повернуть назад. Возможно, он хотел прийти на помощь поврежденному легкому крейсеру "Висбаден", который отстал от основной группы, а возможно, потому что посчитал, что сможет пройти за кормой у флота Джеллико, продолжавшего свое наступление в сторону Гельголандской бухты, в то время как сам он отступал через Скаггерак в Балтику. Джеллико, тем не менее, вновь отдал приказ своей эскадре сбавить ход, в результате чего германские дредноуты, следовавшие на северо-восток, столкнулись с британцами, направлявшимися на юго-восток, и попытались оттеснить их назад, отрезав путь к отступлению. Кроме того, в момент столкновения британская эскадра развернулась в ряд, а немцы двигались колонной; такая относительная позиция, известная под названием "Т", была весьма выгодна для британцев. Они могли использовать большее число своих орудий, чем корабли германского флота, шедшие один за другим и поэтому представлявшие собой легкую цель. Десять минут артиллерийской перестрелки, за которые немцы получили в общей сложности 27 попаданий крупнокалиберных снарядов, а британцы — только два, убедили Шеера вновь повернуть прочь в темноту, сгущавшуюся на востоке, оставив свои линейные крейсера и легкие корабли прикрывать его отступление в "смертельной скачке". Исходившая от них угроза торпедной атаки заставила Джеллико также повернуть прочь — в чем его впоследствии не раз упрекнут. Пока он осуществлял поворот, Шеер успел значительно оторваться от него, оставив между своими дредноутами и погоней расстояние в 10 миль. Многие германские корабли, включая эскадру уязвимых додредноутов, остались, чтобы прикрыть отступление Шеера. Они провели серию сражений, начавшихся в сумерках и продолжившихся ночью, которые также принесли им потери. Это, впрочем, можно было сказать и о британских крейсерах и миноносцах, которые сражались с ними. Утром 1 июня Шеер привел свой флот домой. Его потери составили: один линейный крейсер, один додредноут, четыре легких крейсера и пять миноносцев. Джеллико, хотя и оставил за своим флотом господство на Северном море, потерял три линейных крейсера, четыре броненосных крейсера и восемь миноносцев. В сражении погибло 6094 британских и 2551 немецких моряков.
Столь значительная разница в потерях позволила Кайзеру настаивать на своей победе. Шеер, его корабли и их личный состав, несомненно, были на высоте, в то время как это сражение выявило серьезные недостатки как британского кораблестроения, так и тактических приемов. В особенности это касалось связи между отдельными кораблями и между эскадрами. Битти не смог быстро в точно передавать сообщения в ходе столкновения, и орудия дредноутов направлялись неэффективно. Тем не менее Ютландское сражение не окончилось победой Германии. Хотя Флот открытого моря потерял меньше судов, чем Гранд-Флит, его уцелевшие корабли пострадали гораздо сильнее; в результате соотношение тяжелых сил изменилось с 16:28 до 10:24. В подобных обстоятельствах он не мог рискнуть бросить вызов Гранд-Флиту в течение нескольких месяцев, а когда, наконец, возобновил вылазки, то не осмеливался выйти за пределы внутренних вод. Вопреки общепринятому убеждению, Ютландское сражение не стало также ни последним походом германского флота, ни его последней битвой. После этого еще была битва между немецкими дредноутами и британскими линейными крейсерами в районе Гельголанда 17 ноября 1917 года, в то время как Флот открытого моря прошел до юга Норвегии 24 апреля 1918 года. Тем не менее самая точная характеристика Ютландской битвы была сделана германским журналистом, назвавшим ее нападением на тюремщика, за которым последовало возвращение в тюрьму. Бездеятельность и недовольство должны были в конечном счете привести к серьезным беспорядкам в экипажах кораблей Шеера. Они начались в августе 1917 года и достигли своей кульминации в полномасштабном мятеже в последний ноябрь войны. После 1 июня 1916 года попытки Германии одержать победу на море могли проводиться только через применение подводных лодок.
Наступление на трех фронтах В начале лета 1916 года Германия пока не видела необходимости возобновлять политику подводной войны, которую прекратила в прошлом году по дипломатическим соображениям, и союзники не понимали той смертельной опасности, которую таило в себе ее возвращение. Их внимание было сосредоточено на крупномасштабном наступлении, которое они планировали развернуть совместно на западном и восточном направлениях. Они верили, что эти наступления, после 18 месяцев безвыходного положения во Франции и Бельгии, года поражений в Польше и шести месяцев неудач в Италии, принесут решающие победы. 6 декабря 1915 года полномочные представители союзных государств встретились во французском штабе в Шантийи, чтобы согласовать планы. Жоффр председательствовал, не имея, однако, полномочий выбрать одну из стратегий только ради того, чтобы достичь согласия. Но именно в этом он добился успеха. Без особых споров было решено, что второстепенные фронты в Салониках, Египте и Месопотамии (хотя там ситуация грозила измениться в худшую сторону), не следует усиливать. На основных фронтах, напротив, русские, итальянцы, британцы и французы должны были объединиться и задействовать все доступные силы своих армий, чтобы начать согласованное наступление, не позволив Центральным державам перебрасывать резервы между театрами.
Численность войск союзников значительно возросла по сравнению с началом окопной войны. Италии, индустриально и демографически наиболее слабой из основных стран-союзников, удалось к началу 1916 года увеличить число пехотных батальонов с 560 до 693, а формирований полевой артиллерии — с 1788 до 2068. Численность армии, принимающей непосредственное участие в боях, возросла с 1915 года с миллиона до полутора. Россия, несмотря на страшные потери 1914 — 1915 гг. и большое число попавших в плен после Горлице-Тарнува, смогла пополнить свои ряды за счет новых призывов, так что весной 1916 года имела два миллиона человек в составе действующей армии. Более того, почти все они были как следует экипированы благодаря русской промышленности. Производительность машиностроительной отрасли к 1916 году возросла четырехкратно по сравнению с последним мирным годом, выпуск химических веществ для химических снарядов удвоился. В результате на 2000 процентов возросло производство снарядов, на 1000 процентов производство орудий, на 1100 процентов — винтовок. Выпуск стандартных снарядов для полевой артиллерии поднялся 358 тысяч в месяц в январе 1915 года до 1 512 тысяч в ноябре. В ходе будущего наступления русские армии должны были получить их по тысяче штук на орудие. То же самое происходило и в немецкой и французской армиях. Их формирования приобретали, кроме того, в больших количествах и другого рода оборудование — грузовики, телефоны и авиацию (до 222 за месяц), что привело к существенной модернизации армий.
Во Франции полным ходом шла военно-промышленная революция. Благодаря мобилизации женщин для работы на заводах и фабриках, численность занятых в металлообрабатывающей промышленности поднялось с 17 731 в 1914 году до 104 641 в июле 1916 года, и производство снарядов достигло к осени 1915 года 100 тысяч штук в день, С августа по декабрь 1915 года выпуск полевых орудий поднялся с 300 до 600, ежедневный выпуск винтовок в этом месяце составил полторы тысячи стволов. Производство взрывчатых веществ с начала войны возросло шестикратно. Это было несопоставимо с ростом численности живой силы. Из-за небольшого размера национальной демографической базы по сравнению с Германией и высокого процента мужчин, призванных в армию и составляющих резерв в мирное время — свыше 80 процентов мужчин призывного возраста, — у Франции не было возможности довести численность своей армии до величины, доступной Германии или России, где довоенный призыв составлял менее половины возрастной группы. Тем не менее за счет умелой реорганизации и перегруппировки солдат на передовой и в тылу с февраля 1915 по весну 1916 года было сформировано еще двадцать пять новых пехотных дивизий. Французская армия в 1916 году по сравнению с 1914 годом была сильнее более чем на 25 процентов.
Главное пополнение живой силы союзников, тем не менее, было британским. 7 августа 1914 года лорд Китченер, назначенный Государственным военным секретарем, издал обращение к сотням тысяч мужчин с призывом вступить в ряды армии на три года, или на время войны, которая, как он был уверен, будет долгой. В дальнейшем последовали новые обращения к "сотням тысяч", которые были встречены всеобщим энтузиазмом, отчасти из-за обещания, что "те, кто вступает вместе, будут вместе служить". В результате мужчины, живущие в одной небольшой области, вместе работавшие или одной профессии, приходили на призывные пункты вместе, записывались, а затем направлялись на подготовку и, наконец, в действующую армию в составе одного и того же формирования. Многие назывались "приятельскими" или "товарищескими" батальонами, среди которых самой большой группой была "Ливерпуль Пэлз" из четырех батальонов, в основном набранных из почтовых и брокерских контор города. Из менее крупных городов приходило по одному батальону, подобно "Акрингтон Пэлз", "Гримсби Чамз" и "Олдхэм Комрадс". Других объединяло общее дело, как "Трамвайный батальон Глазго", или национальная принадлежность. Так, Ньюкасл-он-Тайн, английский промышленный город, произвел по четыре батальона тайнсайдских шотландцев и тайнсайдских ирландцев. Среди "первой сотни тысяч" было множество людей, до войны не имевших работы. Следующие сотни тысяч — в общей сложности их было пять — формировались из истинных добровольцев и к январю 1915 года включали 10 тысяч квалифицированных инженеров, а также свыше 100 тысяч шахтеров и столько же строителей. Из этого великолепного человеческого ресурса Китченер смог сформировать в конечном счете шесть "новых", или "китченеровских" армий, по пять дивизий в каждой, присоединившихся к одиннадцати дивизиям регулярной армии и двадцати восьми пехотным дивизиям добровольческих Территориальных сил. К весне 1916 года Великобритания имела под ружьем семьдесят дивизий — в десять раз больше, чем в мирное время, — и 24 из них были дивизиями Новой армии на Западном фронте или ожидали отправки.
Это было огромное приращение к ударной мощи англо-французских войск, сосредоточенных во Франции и Бельгии. Оно позволило Франции и Великобритании пообещать союзникам в Шантийи продолжение совместного наступления в 1916 году. Оно должно было, в чем Жоффр 29 декабря согласился с генералом сэром Дугласом Хэйгом, новым командующим BEF, принять форму комбинированного наступления в центре Восточного фронта. Первоначально Жоффр, в рамках проводимой ям политики истощения противника, доказывал целесообразность проведения серии предварительных атак. Хэйг, опасавшийся растрачивать силы по мелочам на подобные акции, выдвинул встречное предложение — проведение атаки во Фландрии силами британской армии, при поддержке французов на юге, повторив таким образом попытку 1915 года. В качестве компромиссного решения Жоффр поддержал его план продвижения по ливни вдоль течения Соммы, до которой должен был расшириться участок фронта, контролируемый британской армией. Это перемещение должно было позволить французским войскам севернее Соммы присоединиться к основной группировке армий Жоффра на юге. Затем, считал Жоффр, обе армии должны провести четкий рубеж, который должен стать осью их большого наступления в следующем году. Хэйг, сомневавшийся в военной логике операции, состоявшей в лучшем случае в том, чтобы ликвидировать огромный выступ, появившийся после провала германского наступления на Париж в 1914 году, возражал, но, в интересах англо-французской гармонии, согласился.
План, разработанный без учета намерений неприятеля, обречен на провал. Именно это правило подтвердил 1916 год. В то время как Жоффр и Хэйг обсуждали развертывание своих войск на Сомме, итальянцы готовились упорно отстаивать высоты на Изонцо, а русские обдумывали планы реванша за поражение в Польше, Конрад фон Хетцендорф, создавал основу для австрийской "карательной экспедиции" против ненавистных итальянцев. В это же время Фалькенгайн, ошибочно полагавший, что сопротивление русской армии сломлено после серии побед, первой из которых был Танненберг, а высшей точкой — Горлице-Тарнув, разрабатывал собственную обширную карательную экспедицию против французов в Вердене.
Фалькенгайн изложил свою аргументацию в письме Кайзеру в канун Рождества 1915 года. Цель Германии, утверждал он, в том, чтобы обескуражить Великобританию, на чью промышленную и морскую мощь опирается весь Альянс. Исходя из этого, он настаивал на возобновлении неограниченной подводной войны. В то же самое время — он справедливо подозревал, что в разрешении на крупномасштабное наступление субмарин ему будет отказано — континентальные партнеры Великобритании должны быть уничтожены. Италия была слишком незначительна, чтобы расходовать против нее крупные силы. Россия, с другой стороны, связывала германские войска, которые могли быть более эффективно использованы где-нибудь в другом месте, причем на русском фронте не представлялось возможным добиться успеха, который мог стать решающим для исхода войны. Его оценка была следующей: "Даже если мы не можем ожидать революции в больших масштабах, мы вправе верить, что внутренние проблемы России заставят ее сдаться в пределах сравнительно короткого периода времени. В этой связи может оказаться, что одновременно с этим она не будет восстанавливать свою военную репутацию". То, что даже ослабленную Россию было слишком трудно выбить из войны, было следствием отсутствия стратегической цели: захват Санкт-Петербурга мог иметь лишь чисто символические результаты, наступление на Москву "вело в область безбрежного", а Украина, добыча величайшей ценности, была недоступна, кроме как через Румынию, чей нейтралитет Германия не решалась нарушить. Отказываясь от активных действий на Египетском, Месопотамском и Салоникском фронтах как маловажных и понимая, что часть Западного фронта, контролируемая британскими войсками, была слишком хорошо укреплена, чтобы в этом месте можно было атаковать, но поскольку при этом наступление хоть где-нибудь было необходимо, так как "Германия и ее союзники не могут воздерживаться от него неопределенно долго", он делал вывод, что оно должно было быть осуществлено против Франции. "Напряжение Франции, — писал Фалькенгайн, — достигло предела, хотя выносится оно с замечательнейшей преданностью. Если нам удастся открыть глаза ее людям на то, что в военном отношении им не на что надеяться, наступит переломный момент, и лучший меч Англии будет выбит из ее рук". Оперативным решением, исходя из проделанного им анализа, было бы ограниченное наступление в жизненно важной точке, которое должно "заставить французов бросить на защиту каждого человека, имеющегося в распоряжении. Если это удастся, армия Франции будет обескровлена".
Он уже наметил эту "жизненно важную точку". Это была крепость Верден в излучине Меза, изолированная в ходе операций 1914 года, доступная для атак с трех сторон и плохо обеспеченная связью в французским тылом, но лежащая всего лишь в двадцати километрах от крупной конечной станции, находящейся а руках немцев. Он быстро добился согласия кайзера на операцию, которая впоследствии была названа "Gericht" (Возмездие) и, пока Хетцендорф продолжал готовить собственное наступление против итальянской армии, начал сосредоточение дивизий, которые должны были испытать "замечательную преданность" французов на прочность.
1. Наступление на Верден Верден был крепостью еще во времена Римской империя, и его оборонительные сооружения модернизировались много раз — Вобаном в семнадцатом столетии, затем Наполеоном III, а последний раз — совсем недавно, в 1885 году. Тогда кольцо отделенных фортов было окружено еще одним, находящимся на расстоянии восьми километров от небольшого городского центра. Новые форты впоследствии были усилены бетоном и броней. Однако после уничтожения укреплений Льежа и Намюра огнем немецкой тяжелой артиллерии в августе 1914 года французское военное руководство потеряло веру в фортификацию. Орудия крепости Верден были сняты и отправлены на передовую для использования в качестве полевой артиллерии. В 1914 году вокруг Вердена кипели сражения, но впоследствии его значение как опорного пункта было забыто. Верден стал "пассивным сектором", его гарнизон был сокращен и в феврале 1916 года состоял всего лишь из трех дивизий 30-го корпуса — 72-й местной резервной дивизии, 51-й, еще одной резервной дивизии из Лилля, и 14-й регулярной дивизии из Безансона; еще одна дивизия, 37-я, из Алжира, находилась в резерве. Среди подразделений дивизий, которые составляли гарнизон, наиболее примечательны были 56-й и 59-й батальоны пеших стрелков. Они прославились тем, что в 1914 году очистили от немецких войск лес Буа-де-Кор к северу от Вердена, где с тех пор и находились, а также тем, что ими командовал подполковник Эмиль Дриан, местный член парламента, автор многочисленных сенсационных книг о будущих войнах, из которых наиболее известная, "Завтрашняя война", предсказывавшая великую победу Франции над Германией, была отмечена Французской Академией. В Буа-де-Кор Дриан командовал первым сектором обороны Вердена на восточном берегу Меза.
Напротив этой и соседних позиций в течение января-февраля 1916 года Фалькенгайн собрал подкрепление Пятой армии, которой командовал кронпринц, из десяти дивизий, включая шесть регулярных, при поддержке огромной массы артиллерии. Среди 542 тяжелых орудий тринадцать имели калибр 420 мм, а семнадцать гаубиц — 305 мм. Именно они восемнадцатью месяцами раньше разгромили бельгийские форты. Для них, а также для полевой и средней артиллерии был скоплен запас в два с половиной миллиона снарядов. Вся французская зона обороны на фронте протяженностью в 13 километров — по 100 орудий на каждый километр — должна была быть затоплена огнем артподготовки, так, что "ни одна линия не должна оставаться не подверженной бомбардировке, никакие возможности поставок не оставлены без внимания, нигде неприятель не должен почувствовать себя в безопасности. План Фалькенгайна был груб и прост. Французскую армию, бросившую все усилия на критический, но ограниченный участок Западного фронта, следовало заставить втягивать все новые части в эту борьбу на истощение, где существенные обстоятельства так благоприятствовали немцам. Поражение было неизбежно. Если французы отступали без борьбы, они теряли Верден; если оказывали сопротивление, они теряли свою армию.
Начало операции планировалось на 10 февраля, однако из-за плохой погоды она откладывалась со дня на день. Все это создавало возможности для работы разведки. Поступающая информация о предстоящей атаке германской армии способствовала лучшей подготовке защитников Вердена, но тем не менее по прежнему не хватало ни людей, ни вооружения для организации надежной обороны. 19 февраля дожди прекратились, на следующий день теплое солнце осушило землю, и ранним утром 21 февраля началась бомбардировка. Она продолжалась все утро и после полудня. В Буа-де-Кор на участок площадью 500 на 1000 метров упало 80 тысяч снарядов, прежде чем германская пехота двинулась вперед. Только тщательная подготовка позиций, которую осуществил педантичный Дриан, позволила его людям уцелеть и продолжить сражение.
Если бы немцы атаковали всеми силами, они должны были пройти как нож сквозь масло через разрушенные бомбардировкой неприятельские позиции на тринадцатикилометровом участке фронта, во они этого не сделали. Идея, лежащая в основе операции, требовала, чтобы артиллерия уничтожила позиции французской обороны, прежде чем они будут заняты пехотой. Дриан и половина его людей смогли дожить до следующего дня, когда на них двинулись многочисленные волны германской пехоты. То же самое происходило и на других участках Буа-де-Кор. Внешние линии французских окопов были разрушены, защитники начали отступать, подавленные огнем и численным превосходством, к старым фортам Во и Дуомон. 23 февраля оставшийся в живых лейтенант 72-й дивизии докладывал командованию: "Командующий и все офицеры штаба погибли. В моем батальоне осталось примерно 180 человек из 600. У нас нет ни боеприпасов, ни пищи. Что делать?" Мало что можно было сделать при отсутствии подкреплений. 24 февраля вся зона внешней линии окопов была разгромлена. Многие ее защитники в ужасе оставили свои позиции и бежали назад. Только форты Во и Дуомон оставались последними точками сопротивления на передних склонах высот над Мезом, которые, будучи захвачены, позволили бы немецким арткорректировшикам точно направлять огонь по самому Вердену и по мостам через Мез, по которым осуществлялась поддержка обороны. Тем не менее 25 февраля Дуомон пал, захваченный единственным немецким сержантом 24-го Бранденбургского полка. Он, по ошибке попав в крепостной ров, решил изучить внутреннюю часть форта, столкнулся с горсткой уцелевших французов, сблефовал и вынудил их сдаться. Известие о потере форта вызвало панику среди французских войск и даже среди первых частей подкрепления, присланных для усиления передовой. Склады с провиантом были разграблены, как только стало известно, что мосты через Мез были подготовлены к уничтожению и готовится отступление. Казалось, Верден будет потерян.
Пересеченная лесистая местность в его тылу была вполне удобна для обороны, причем ценой гораздо более низкой, чем французской армии предстояло заплатить за оборону города в ближайшие месяцы. Однако утром 25 февраля представитель Жоффра, Кастельно, командующий Второй армией в Марне, прибыл в Верден, оценил ситуацию и заявил, что передовые позиции должны быть удержаны любой ценой. Этот "боевой генерал", романтик, набожный католик, член старинного французского семейства потомственных военных, считал сражение под Верденом пробой способности его страны защитить национальную территорию и сохранить веру в окончательную победу. Решение, принятое им 25 февраля, было единственным, на которое мог надеяться Фалькенгайн, и которое Филипп Петэн, выбранный для выполнения этого решения, принял бы сам. Петэн был не из тех, кто сдается. Молчаливый и сдержанный, он не верил в наступательную доктрину, из-за чего не имел шансов на карьерный рост в довоенной армии. Однако, когда война началась, именно этот его отказ от наступлений, причиной которому было нежелание лишних потерь, обеспечил ему быстрое продвижение — от полковника 33-го полка, где Шарль де Голль служил в качестве младшего офицера, до командующего Второй армией в 1916 году. По прибытии в Верден он телефонировал командиру 20-го корпуса, недавно прибывшего в составе усиления, чтобы сказать: "Я принял командование. Сообщите вашим войскам. Держитесь стойко".
Петэн сразу определил два приоритета обороны: координация действий артиллерии, которую он взял под личный контроль, и открытие линии поставок. В дальнейшем это вылилось в непрерывный град снарядов, обрушившийся на немцев, удерживавших линию фронта или двигавшихся к месту сражений по узким долинам Меза. С тылом Верден связывала единственная дорога в Бар-ле-Дюк, до которого было 50 км, и было предписано использовать ее исключительно для движения грузовиков. Было собрано 3500 машин, которые доставляли 2 тысячи тонн припасов, ежедневно необходимых гарнизону; войскам было приказано двигаться по придорожным полям. Любой сломавшийся грузовик выталкивался с дороги, чтобы не мешать день и ночь продолжающемуся движению. Целая дивизия территориальных сил была задействована для дорожного ремонта. Вся Франция была обследована в поисках дополнительного транспорта. В конечном счете до 12 тысяч грузовиков использовались на этом шоссе, получившем название "Voie sacrfie" ("Священный путь").
Фалькенгайн стремился втянуть Францию в войну на истощение. Однако он не рассчитывал на страстный патриотизм французов. Уже 27 февраля немцы не могли записать на свой счет "никакого успеха ни на одном участке". 20-й "Железный" корпус вышел на передовые позиции, и его солдаты жертвовали собой в отчаянных попытках защитить каждую пядь удерживаемой земли. Среди раненых и захваченных в плен бойцов 20-го корпуса в этот день был и Шарль де Голль. Немцы стремились преодолеть сопротивление французской пехоты, выводя свою артиллерию как можно ближе к передовой, хотя для того, чтобы переместить единственное орудие по пропитанной водой земле, требовалось несколько лошадей. Ближайшими результатами стали ужасающие потери среди орудийных расчетов, не говоря уже о том, что за один день погибло 7 тысяч лошадей. Тем не менее, несмотря на возрастающую интенсивность бомбардировок, французская передовая оставалась неподвижной. К 27 февраля немцы продвинулись на шесть километров и оказались в пределах 5–6 километров от города, но никакое усиление наступательных мощностей не могло позволить им продвинуться вперед.
В последний день февраля Фалькенгайн и кронпринц встретились, чтобы обсудить и согласовать новую стратегию. Поскольку атака узким фронтом на восточном берегу Меза не достигла успеха, наступление должно было распространиться на западный берег, где за высотами Морт-Омм и Высота 304 укрывалась французская артиллерия, готовая обрушиться на германскую пехоту, попытайся та достигнуть позиций, с которых открывался вид сверху на Верден. Местность на западном берегу, открытая и ровная, отличалась от пересеченного лесистого восточного берега. Фалькенгайн учел этот факт в первоначальном плане атаки в качестве причины, по которой наступление на этом участке могло легко достичь цели. Так оно и было в первый день атаки, 6 марта, когда была разбита 67-я дивизия французов. Однако немцы были вскоре контратакованы, участок отбит, и линия фронта снова осталась на месте. Атаки, организованные в это же время на восточном берегу в направлении форта Во, по соседству с Дуомоном, были столь же неэффективны. Руины деревни Во в течение марта переходили из рук в руки тринадцать раз, и сам форт все еще оставался предметом отчаянных атак немцев. Его защитники решительно оборонялись. Как французы, так и немцы убедились, что уроки Льежа и Намюра были не столь однозначны, как казалось. Укрепления, даже совершенно устаревшие, смогли выдержать интенсивные и длительные артобстрелы, а если гарнизоны, находящиеся на передовой в укрепленных окопах, были хорошо подготовлены, они могли пересидеть огонь тяжелой артиллерии и дождаться нападения незащищенной пехоты. Бельгийцев, которых немцы позже стали уважать как упорных защитников любой занятой ими позиции, уступить заставило отсутствие опыта; в 1916 году французы обнаружили, что огонь артобстрела часто звучит гораздо страшнее, чем есть на самом деле, и заставляли себя пересидеть обстрел и отразить последующую пехотную атаку смертоносным огнем стрелкового оружия.
К началу апреля стало ясно, что план Фалькенгайна одержать победу, истощив противника и не подвергая собственную армию подобным потерям, потерпел неудачу. Первоначальные атаки узким фронтом на восточном берегу Меза были остановлены на внешней линии укреплений. Второе наступление на западном берегу дрогнуло под огнем с высот Морт-Омм и высоты 304. В начале апреля было решено отказаться от стратегии ограниченного наступления и атаковать на всей протяженности фронта, теперь достигающей тридцати километров. Операция началась 9 апреля и продолжалась четыре дня, пока размокшие от дождя склоны не заставили прекратить какие-либо действия до конца месяца. В первый день немцы достигли запланированной цели, которой была вершина Морт-Омм, только для того, чтобы обнаружить, что настоящая вершина находится позади той, которую они только что захватили Затем сражение переросло в артиллерийскую перестрелку. Офицер французского 146-го полка Огюстен Кошен, находившийся с 9 по 14 апреля в окопах Морт-Омм, не увидев ни одного немца, писал: "…Последние два дня мокнем в ледяной грязи, под страшным обстрелом, без какой-либо защиты, кроме узкой щели окопа… Боши, естественно, не атакуют, это было бы слишком глупо… результат: вместе со мной сюда прибыло 175 человек, возвращаются 34, некоторые в полубезумном состоянии… ничего не отвечают, когда я к ним обращаюсь".
В течение мая, после того как погода улучшилась, немцы обрушили свои силы на Морт-Омм. 8 мая французы потеряли главную вершину, но закрепились на соседних откосах, куда немцы шаг за шагом прорывались до конца месяца. Последняя линия обороны, обозначенная Петэном, когда он принимал командование, нарушалась, по мере того как они продолжали наступление, но оно развивалось слишком медленно, чтобы угрожать целостности позиций вокруг Вердена. Их потери теперь превысили 100 тысяч убитыми и ранеными, и хотя французы пострадали не меньше, большая часть потерь, понесенных немцами, приходилась на одни и те же формирования. Если французы меняли дивизии на позициях Вердена, то немцы держали свои дивизии на линии передовой, возмещая потери заменами. К концу апреля в секторе Верден побывали уже сорок две французские дивизии и только тридцать германских, и это несоответствие сохранялось и в дальнейшем. Германская 5-я дивизия, которая атаковала в первый день, оставалась на передовой до конца февраля, возвратилась между 8 и 15 марта, а затем еще раз с 22 апреля до конца мая. 25-я дивизия была занята с 27 февраля по 16 марта, с 10 по 25 апреля и затем снова до 19 мая. С марта по май потери в составе ее пехотных полков достигли 8549 человек, т. е. более ста процентов их численности.
Высокий процент потерь обеих сторон стал результатом французской политики "активной защиты", предполагающей контратаки везде, где только возможно. Одна благоприятная возможность представилась в Дуомоне, где 8 мая из-за неосторожности взорвались боеприпасы немцев, хранившиеся в захваченном форте. Мощный взрыв убедил французов предпринять рискованную попытку 22 мая отбить форт. Группе штурмующих удалось занять внешние укрепления и закрепиться на внешней линии, однако на следующий день они были отброшены назад. Инициатива, тем не менее, по прежнему оставалась за немцами, которые продолжали атаковать где только могли, а в начале июня собрали силы для решающего прорыва. Они состояли из дивизий 1-го Баварского, 10-го резервного и 15-го корпусов, которые должны были атаковать бок о бок на фронте протяженностью меньше пяти километров, то есть один человек на метр передовой, при поддержке 600 орудий. Целью был форт Во. Между 1 и 7 июня немцы сначала окружили его, отрезав гарнизон от французского тыла, а затем взорвали сектор за сектором. В конце концов командир гарнизона майор Рейналь был вынужден сдаться, оставшись без воды. Нападавшие оказали этому человеку воинские почести, а германский кронпринц, к которому привели Рейналя, преподнес ему саблю, чтобы заменить ту, что он оставил.
Главное командование сектором Вердена теперь перечило от Петэна, чье безразличие к потерям обеспокоило даже Жоффра, к Нивелю, эксперту в области артиллерии, с изысканными и располагающими манерами. Он сделал быструю карьеру с начала войны благодаря отличному знанию английского языка и умению привлекать на свою сторону политиков. Он улучшил контроль над французскими орудиями, которые начали достигать преимущества над неприятелем, и в конечном счете соотношение изменилось в пользу французов. Тем временем, однако, немцы продолжали наступление, захватив несколько участков земли на восточном берегу и прорывались к остававшимся в руках французов фортам Сувиль и Таван. От Сувиля "вниз по склону весь путь на Верден был около четырех километров… и то, что однажды форт будет захвачен неприятелем, было лишь вопросом времени — прежде чем город окажется в руках врага". Атаки немецких войск продолжались непрерывно после падения Во. 22 июня новое нападение не было предварено обстрелом газовыми снарядами с "Зеленым крестом" — улучшенной формой хлора — французских артиллерийских линий, где размещались 600 из 1800 французских орудии, находящихся под Верденом. Временно лишенная артиллерийской поддержки, линия французской обороны дрогнула. За газовой бомбардировкой последовала атака "Альпийского корпуса", элитной горной дивизии Баварской гвардии, и немецкой легкой пехоты. Среди офицеров последней был лейтенант Паулюс, будущий командующий Шестой армией под Сталинградом. Солдат "Альпийского корпуса" писал, что во время этой успешной атаки, которая последовала за артобстрелом, он на короткий момент увидел с высот Сувиля крыши Вердена. Он, скорее всего, ошибся. Во второй половине дня германская атака выдохлась на разбитой земле вокруг форта и, измученные летней жарой и жаждой, солдаты остановились на захваченных передовых позициях. С задних позиций вода не доставлялась, и, по мере того как наступила ночь, "Альпийский корпус" отказался прилагать какие-либо усилия, чтобы двигаться вперед.
Этот день, 23 июня, ознаменовал равно высшую точку и кризис Верденского наступления. С 21 февраля в зоне сражений было выпушено около 20 миллионов снарядов. Очертания ландшафта постоянно изменялись. Леса превратились в груду щепок, деревни были стерты с лица земли, поверхность земли настолько изрыта взрывами, что воронки сливались друг с другом. Но это было далеко не столь страшно, как масштабы человеческих жертв. К концу июня с каждой стороны свыше 200 тысяч человек было убито и ранено. Эти потери оказались более чувствительны для Франции, поскольку она начинала войну, имея на треть меньше людей, чем Германия. Однако для обеих армий Верден стал местом ужаса и смерти, где не могла быть достигнута победа. 11 июля германские войска сделали последнее усилие в попытке захватить форт Сувиль, но эта атака была отбита. После этого немцы прекратили свои попытки уничтожить под Верденом французскую армию и перешли к отступлению. На время Верден снова стал спокойным сектором, до октября, когда французы двинулись, чтобы вернуть потерянную территорию. 24 октября был возвращен Дуомон, 15 декабря фронт наступления расширился, и они вернули себе территории на восточном берегу, потерянные с начала операции. К этому времени, однако, другая битва, бушевавшая с 1 июля, переместила критическую зону Западного фронта с Вердена на Сомму.
2. Наступление на Сомме Верденская операция, как ее планировал Фалькенгайн, Должна была "опустошить" французскую армию и выбить из рук Великобритании ее "лучший меч". Однако наступил июнь, битва продолжалась уже шесть месяцев, но ни одна из этих целей не была достигнута, и по мере того как уверенность в их достижении падала, таяло доверие к Фалькенгайну как главнокомандующему. Несмотря на достоинства его личности и интеллект, представительность, честность, решительность, самоуверенность, доходящую до надменности, и доказанность его способностей в качестве штабного офицера и военного министра, он пострадал от того, что общественное мнение связывало его имя скорее с поражением, чем с победой. Ответственность за провал плана Шлиффена — весьма серьезная, хотя причиной провала были недостатки самого плана, — и за оборону на Западном фронте, хотя она, по сути дела, в обоих случаях лежала на Мольтке, — там не менее была возложена практически полностью на Фалькенгайна как на непосредственного подчиненного Мольтке. Победы на Восточном фронте, Таниенберг и даже Горлице — Тарнув считались достижениями Гинденбурга и его "альтер эго" Людендорфа. Сотрудничество Фалькенгайна с начальником австрийского Генерального штаба Конрадом фон Хетцендорфом привело к тому, что он теперь разделял вину последнего за то, что австро-венгерская армия показала себя не лучшим образом в сражениях с сербами и русскими и даже за вступление Италии в войну, поскольку Италией при этом руководили антиавстрийские настроения. Единственной инициативой, бывшей его собственной и за которую он мог получить кредит доверия, увенчайся она успехом, был Верден, к середине лета явно ставший ужасным поражением. Уже перед мощной бомбардировкой, предварившей начало англо-французского наступления на Сомме, влияние Фалькенгайна на высшее командование ослабевало. Звезда его величия уже перешла к восточному титану, Гинденбургу, которому предстояло сменить его в августе.
Сражение на Сомме стало взлетом еще одного генерала, Дугласа Хэйга. Джон Френч, "маленький фельдмаршал", который привел войска BEF во Францию, был подавлен истощением сил своей любимой регулярной армии, армии старых сподвижников славных дней бурской войны, восторженных молодых кавалеристов, с которыми он начал свое восхождение, энергичных сэндхерстских младших офицеров, поколения славных, исполненных чувства долга полковников и майоров, которые охотились вместе с ним на просторах африканского вельда и в охотничьих угодьях. Гибель столь многих из них — к ноябрю 1914 года только на семь первоначально имевшихся пехотных дивизий пришлось 90 тысяч погибших, что составляло даже больше 100 процентов мобилизованных, — причиняла ему боль, и он усиливал свои страдания посещениями госпиталей и разговорами с ранеными. "Ужасно печально и так трогательно видеть, как милы, бодры и терпеливы мои дорогие друзья… Как я все это ненавижу… эту ужасную печаль и депрессию".


Наступление на Сомме — карта.

Френч не был создан для современной войны или политики национального конфликта. Он не мог чувствовать солдат, бывших гражданских, шагавших вперед сотнями тысяч, как он инстинктивно чувствовал исчезающих людей старой армии, которых он знал молодым офицером. Он также не мог играть в министерские игры, к которым привыкли его коллеги по военному кабинету и более молодые подчиненные. Дуглас Хэйг, командующий Первой армией BEF, был не так прост в отношениях с сильными мира сего, особенно со двором. Он стремительно женился на королевской фрейлине после кратчайшего периода знакомства и принял приглашение к частной переписке с королем Георгом V вскоре после того, как на Западном фронте снова возникла тупиковая ситуация. Прочие в иерархии BEF к концу 1915 года разделяли уверенность, что Френч доказал свою неспособность оставаться на посту главнокомандующего, и эти взгляды сделались известны правительству. Но именно Хэйг вонзил кинжал. Во время визита короля во Францию в конце октября Хэйг напрямую сообщил ему, что Френч является "источником слабости армии, и никто более не может испытывать к нему доверие". Это действительно было так, но Хэйгу было бы лучше не добавлять, что он сам был готов выполнить свой долг при любой возможности. "Любая возможность" явно означала ситуацию, когда он станет преемником Френча. После консультаций между королем, премьер-министром и Китченером, который в это время еще занимал пост государственного военного секретаря — несмотря на то, что доверие к нему уже пошатнулось, — Хэйг занял пост главнокомандующего 16 декабря 1915 года.
Если даже современники с трудом понимали Хэйга, то сегодня его личность стала настоящей загадкой. Успешными генералами Первой Мировой войны были те, кто не сломался и не впал в пессимизм, когда им выпала тяжкая участь иметь дело с цифрами потерь. Некоторые, однако, умудрялись сочетать изворотливость ума с яркими человеческими чертами: невозмутимость Жоффра, степенность Гинденбурга, пламенность Фоша, уверенность Кемаля. Хэйг же ни в манере поведения на публике, ни в личных дневниках не касался свойственных человеку переживаний, проявлявшихся в прошлом или настоящем, ничем не компенсируя свою отчужденность и избегая какого бы то ни было обычного общения. Казалось, что он двигался среди ужасов Первой Мировой войны, ведомый каким-то внутренним голосом, изрекавшим ему высшую цель и его собственную судьбу. Как мы теперь знаем, это было не просто впечатлением. Хэйг одновременно с энтузиазмом практиковал спиритизм и был приверженцем традиционной религии. Еще будучи молодым офицером, он принимал участие в спиритическом сеансе, в ходе которого медиум вызывал по его просьбе дух Наполеона. Занимая пост главнокомандующего, он находился под влиянием пресвитерианского священника, чьи проповеди укрепили в нем веру в то, что он напрямую общается с Богом и играет главную роль в осуществлении божественного замысла в этом мире. Хэйг был убежден, что его простую религию разделяют и его солдаты, и она вдохновляет их, вселяя готовность переносить опасность и страдания, бывшие их долей на войне, которой он управлял.
Невзирая на свои странности, Хэйг оставался знающим свое дело военным, превосходящим Френча по всем аспектам военной практики, и его мастерство нигде не проявилось в такой степени, как при подготовке операции на Сомме. Это поле битвы, возвышенное и пустынное, не оспаривалось с первых дней войны. Со своей стороны, немцы воспользовались отсутствием каких-либо военных Действий в этом районе с 1914 года, чтобы создать одну из самых сильно укрепленных позиций на всей протяженности Западного фронта. Твердая, сухая меловая порода легко разбивалась взрывами, и им удавалось строить блиндажи глубиной до десяти метров, непроницаемые для артогня, оборудованные для того, чтобы выдерживать осаду, и связанные с тылом заглубленным телефонным кабелем и глубокими коммуникационными траншеями. На поверхности соорудили сеть пулеметных точек, со всех сторон перекрывавших подступы с безлесных низин, э по границе их огневой зоны окопы защищали плотные заграждения из колючей проволоки. У немцев было достаточно времени, чтобы все это построить. Из полудюжины дивизий, базировавшихся в секторе Соммы, 52-я находилась здесь с апреля 1915 года, 12-я — с октября, а 26-я и 28-я резервные — с сентября 1914 года. Сооружая эти укрепления, они заботились о собственной безопасности. По другую сторону нейтральной полосы с 1914 года мало что было сделано. Французы, удерживавшие этот сектор до тех пор, пока в августе участок фронта, контролируемый англичанами, не расширился на юг, считали его "спокойной территорией". Оборону держали силами артиллерии и небольшого количества пехоты. Британцы были настроены более агрессивно. Когда Хэйг принял командование, инфраструктура не была рассчитана на крупное наступление. Под его руководством территория позади Соммы, от маленького торгового городка Альбера до столицы департамента Амьена, расположенного в сорока километрах позади него, была превращена в колоссальный военный лагерь. Территория была прорезана новыми дорогами, ведущими к передовым позициям, усеяна складами боеприпасов, огневыми точками и лагерями солдат, которым предстояло идти в атаку. Как специалист по военной технике Хэйг не мог ошибиться. Ему оставалось доказать свой талант тактика.
Армия, собранная на Сомме, не сомневалась ни в высшем командовании, ни в себе самой. Эту новую Четвертую армию образовали 20 дивизий под командованием генерала сэра Генри Ролинсона. Большинство из них впервые принимали участие в боевых действиях. Небольшую часть составляли старые резервные формирования — 4-я, 7-я, 8-я, и 29-я дивизии, сильно изменившиеся после тяжелых испытаний в первоначальном составе BEF и Галлиполи. Еще четыре принадлежали к числу территориальных: 46-я, 56-я, 48-я и 49-я дивизии, которые находились во Франции с весны 1915 года. Остаток составляли "китченеровские" формирования гражданских добровольцев, в основном организованные вокруг батальонов "товарищей" и "приятелей", для которых сражение на Сомме должно было стать боевым крещением. Всего насчитывалось десять этих "китченеровских" дивизий, старшая из которых — 9-я Шотландская — прибыла во Францию в мае 1915 года, а 34-я — только в январе 1916-го. Возможно, самой необычной среди них была 36-я (oльстерская) дивизия, полностью одетая в униформу цвета хаки oльстерских добровольческих сил (ирландских протестантов), находящихся в оппозиции к партии Ирландского самоуправления, которые в первые же дни войны совместно записывались в добровольцы. Впрочем, ольстерцы отличались от остальных своих "китченеровских" товарищей только довоенным опытом военной подготовки. С обстановкой реального сражения они были знакомы не лучше прочих. Пехотные батальоны были совершенно неопытны. Хуже было то, что это же можно было сказать и про расчеты батарей артиллерии поддержки, от точности стрельбы которой и быстроты смены цели зависел успех предстоящего наступления.
План Хэйга операции на Сомме был прост и в общих чертах сродни плану Верденской операции Фалькенгайна, с тем лишь отличием, что Хэйг скорее стремился прорвать линию вражеской обороны, нежели заставить неприятеля упорно обороняться и навязать борьбу на истощение. Атаку должен был предварять колоссальный артобстрел, продолжающийся неделю и рассчитанный на расходование миллиона снарядов. После того как 1 июня — в день, выбранный для штурма, — обстрел прекращался, девятнадцать британских дивизий и, южнее Соммы, три французских, все, сколько можно было выделить, пока Верденская битва продолжалась, должны были двигаться вперед через нейтральную полосу в расчете на то, что противник, уцелевший после бомбардировки, оглушен и неактивен, прорваться сквозь разрушенные проволочные заграждения, войти в неприятельские окопы, занять территорию и двинуться в незащищенный тыл, Хэйг и его подчиненные были столь уверены в сокрушительной силе артобстрела, что решили не позволять неопытной пехоте наступать испытанным способом "огня и движения", когда часть наступавших залегала, чтобы ружейным огнем прикрывать продвижение остальных, а двинуть пехоту вперед в полный рост и сохраняя ряды. Во время сражения при Лоосе основная забота Главного штаба заключалась в том, чтобы "держать войска в руках". Результатом этого стало то, что резервы задержались слишком далеко в тылу и, когда были слишком поздно посланы вперед, развернулись густой массой. Основным поводом для беспокойства перед сражением на Сомме была другая опасность, что войска будут укрываться, и если залягут, то уже не возобновят наступления. Тактическая инструкция к действиям в ходе сражения — "Тренинг дивизий для наступательных операций" (SS109) и дополнительная инструкция, изданная 4-й армией, — "Тактические заметки" — предписывали вести наступление последовательными рядами или волнами войск и продолжать движение вперед всеми вовлеченными силами. "Наступающие войска должны двигаться вперед с равномерной скоростью последовательными рядами, каждый следующий ряд добавляет силы ряду, идущему перед ним".
Хэйг как главнокомандующий и Ролинсон, командовавший атакующими войсками, имели общее мнение относительно тактики, но подразумевали разные цели наступления. Хэйг предполагал, что дивизиям удастся прорваться до Бапома, маленького торгового городка на холмах Соммы в десяти километрах от линии начала атаки. Ролинсон рассчитывал на более скромный результат — "удар" по системе немецких окопов, после чего должны были последовать удары, предназначенные для того, чтобы расширить занятую территорию. Планы Ролинсона, как показала действительность, оказались более реалистичными. Оба генерала, впрочем, были равно далеки от истины в своих надеждах на то, что подготовительные мероприятия дадут ожидаемый результат. В ходе предварительной бомбардировки было выпущено около трех миллионов снарядов из тысячи полевых орудий, (80 тяжелых пушек и 245 тяжелых гаубиц, установленных с плотностью одна полевая пушка на 20 метров фронта и одно тяжелое орудие на 55 метров. План действий артиллерии заключался в том, чтобы перед сражением полевые орудия сконцентрировали свой огонь на уничтожении проволочных заграждений перед вражескими окопами, в то время как тяжелые орудия накрыли бы вражескую артиллерию "противобатарейным" огнем и разрушили окопы и опорные пункты. К моменту атаки, когда британская пехота оставит окопы, чтобы пересечь нейтральную территорию полевая артиллерия должна была вести "настильный" огонь над головами передовой колонны, чтобы помешать обороняющимся немцам подниматься на парапеты и стрелять в наступающую пехоту, хотя теоретически германские окопы к моменту подхода британцев должны были быть пусты.
Почти ничего из того, что Хэйг и Ролинсон ожидали от массированного артиллерийского удара, не получилось. Германские позиции, прежде всего, оказались укреплены гораздо сильнее, чем об этом докладывала английская разведка. Десятиметровые блиндажи, где укрывались передовые германские гарнизоны, оказались почти недосягаемы для британской артиллерии и сохранились до последнего дня, предшествующего атаке британцев. Налет на окопы, проведенный в ночь с 26 на 27 июня, помимо всего прочего, показал, что "блиндажи все еще целы. Немцы, по-видимому, все время оставались в них и уцелели". Еще более зловещим оказался провал попытки разрушить колючую проволоку. Позже в ходе войны стали использовать чувствительные "касательные" запалы, которые приводили к взрыву снаряда, стоило ему чего-либо коснуться — даже единственной натянутой проволоки. В 1916 году была доступна только детонация при ударе о землю, и бомбардировка проволочных заграждений приводила лишь к тому, что преграда заваливалась, становясь еще более непроходимой. Командующий британским 8-м корпусом Хантер-Уэстон, который был в Галлиполи и должен был знать, насколько прочны проволочные заграждения, докладывал накануне 1 июля, что вражеские заграждения на его участке передовой "снесены обстрелом и войска могут пройти", но один из его младших офицеров "видел, что они стоят и невредимы". Если неразрезанная проволока была смертью для атакующей пехоты, то благодушное безразличие штаба было буквально летальным.
Наконец, уверенность в способности артиллерии вести настильный заградительный огонь была неуместной. Движение полосы взрывающихся снарядов перед рядами наступающей пехоты, в идеале в 50 метрах впереди или даже менее, было техническим новшеством и требовало высокого мастерства артиллеристов. Без связи между пехотными батальонами и артиллерийскими батареями — впоследствии для этого применялось тактическое радио, но эта разработка была еще в будущем — артиллерия была вынуждена вести огонь по расписанию, рассчитанному исходя из скорости, с которой, как предполагалось, должна была наступать пехота, то есть примерно 50 метров а минуту. Орудия должны были вести огонь по определенной линии окопов, а затем перейти к следующей линии в момент, когда пехота, предположительно, будет на подходе. На практике, поскольку артиллерия опасалась уничтожить собственную пехоту, промежутки по расстоянию между переходами делались слишком длинными, но на слишком короткое время. В результате уделом атакующих слишком часто было наблюдать заградительный огонь далеко впереди себя, позади окопов, по прежнему крепко удерживаемых неприятелем, не имея возможности что-либо исправить. Корректировка, применявшаяся в некоторых корпусах, привела к тому, что волна заградительного огня двигалась то вперед, то назад, и иногда безо всякого предупреждения, так что пехота, покинув укрытия, могла оказаться под "дружественным огнем". Но самым скверным из всех этих действий артиллерии был слишком ранний перенос заградительного огня от передовых позиций противника, когда пехота еще находилась на нейтральной полосе и часто перед еще неразрезанными проволочными заграждениями. Ветеран Галлиполи, командир батареи тяжелой артиллерии 3-го корпуса Хантер-Уэстона "знал, что атака… в его секторе обречена, когда командир корпуса приказал тяжелой артиллерии перенести огонь с передовой линии вражеских окопов за 10 минут до начала атаки, а полевой артиллерии — за две минуты до "часа ноль". Это был не единственный сектор, где заградительный огонь переносили настолько рано. Почти везде на фронте Четвертой армии 1 июля артиллерийский огонь совершенно не согласовывался с действиями пехоты, которой приходилось наступать на кое-как разрушенные или вообще неповрежденные проволочные заграждения и на окопы, полные немецких солдат, сражавшихся за свою жизнь.
Тому, что пехоте оставалось делать в подобных обстоятельствах, посвящено огромное количество литературы, основная часть которой написана достаточно недавно. Новое поколение молодых военных историков любит переигрывать по новой сражения с участием британских экспедиционных войск, делая это со страстью, которая более понятна у переживших ужасы войны в окопах, чем у академических аналитиков, еще не родившихся в описываемое время. На более детализированном техническом уровне новые историки Западного фронта исследовали огромное количество спорных вопросов, например, каковы были реальные отношения между стрелками, пулеметчиками и гренадерами, способы наилучшего использования потенциала усовершенствованного вооружения пехоты или что должно было представлять собой идеальное пехотное формирование — колонну, линию или проникающий "сгусток". Трата энергии на подобные пересмотры, представляется, по крайней мере, с точки зрения автора данной работы, бессмысленной. Простая истина окопной войны 1914 — 1918 годов заключалась в том, что наступление огромных масс солдат, не защищенных ничем, кроме собственной униформы, как бы они ни были обучены и вооружены, против таких же масс других солдат, защищенных земляными сооружениями и колючей проволокой и вооруженных скорострельным оружием, неизбежно должно было закончиться крайне тяжелыми потерями среди нападавших. Было доказано, что результат будет именно таким, каковы бы ни были вариации тактики и вооружения, а вариаций было множество, начиная со сражения на Эне в 1914 году и заканчивая Соммой и Мезом в 1918-м. Артиллерия внесла свой вклад в это массовое убийство, наравне со штыками и гранатами, когда доходило до рукопашной схватки в лабиринте окопов. Основной и непреложный факт состоит в том, что условия войны между 1914 и 1918 годами предрасполагали к таким бойням, и только совершенно иные технологии, недоступные в этом поколении, могли предотвратить такой исход.
Первый день битвы на Сомме, 1 июля 1916 года, стал Жуткой демонстрацией этой истины. Ее реальность и по сей День очевидна для каждого, кто окажется в центре бывшего поля боя Соммы в Типвале, где установлен мемориал в честь 36-й Ольстерской дивизии, и взглянет на север и на юг вдоль прежней линии фронта. Вид на север вызывает особенно острое чувство. Там, где прежде проходили окопы, с промежутками в несколько сот метров, идут ряды могил в красивом саду кладбищ Военной комиссии Британского Содружества по захоронениям. В дни годовщины сражения они полыхают букетами роз и глициний среди белого камня надгробий и мемориальных крестов, блестящих на солнце. В отдалении, на холме около Бомон-Хамель, находятся могилы 4-й регулярной дивизии, а ближе всего, в долине Анкры, небольшого притока Соммы, — Китченеровской 32-й дивизии. Некоторые, подобно захоронениям Ольстерской дивизии, стоят чуть впереди по отношению к остальным, и обозначают самый дальний предел наступления. Большинство располагаются вдоль линии передовой или на нейтральной полосе возле самых проволочных заграждений немцев. Погибших солдат хоронили после боя там, где они упали. Таким образом, кладбища оказываются как бы картой сражения. Эта карта рассказывает простую и страшную историю. Солдаты Четвертой армии, в основном гражданские добровольцы, впервые принимавшие участие в бою, поднимались из своих окопов в час начала атаки, наступали ровным строем, почти везде были остановлены неразрезанной колючей проволокой и были застрелены. Пять дивизий из семнадцати атаковавших добрались до немецких позиций. Пехотинцы остальных двенадцати были остановлены на нейтральной полосе.
Описания начала атаки 1 июля изобилуют длинными рядами молодых мужчин, сгибающихся под почти тридцатью килограммами снаряжения, которое, считалось, необходимо им для длительного боя в немецких окопах; они перекладывают его то на одно плечо, то на другое, с возгласами ободрения и уверенности в успехе — этого выражения бравады, как в батальонах, которые гнали впереди строя футбольный мяч; яркий солнечный свет прорывается сквозь тонкий утренний туман; поле боя кажется пустым, очищенным от противника после массированного обстрела и взрыва двадцати одной минной каморы, кропотливо подведенных под немецкую передовую. Описания того, что последовало за началом атаки, изобиловали другими картинами: обнаружение неразрезанной проволоки; появление защитников окопов, поднимающихся на парапет, чтобы исступленно стрелять в надвигающийся на них строй в то время, когда британцы ползком преодолевали преграду; появление разрывов в волнах атак; бойня на переплетениях проволоки; вот наступление сдержано, споткнулось и, наконец, буквально остановилось замертво.
Распространенной практикой немцев (сражавшихся за свою жизнь) было вынесение пулеметов наверх на ступени, ведущие в их глубокие блиндажи. Ф. Л. Кассель, немецкий военный, уцелевший в войне, вспоминает: "Крик часового "Они идут"… Вслед за каской, ремнем к винтовкой по ступеням… в ров падает безголовое тело. Часовой потерял свою жизнь с последним снарядом, там они подходят, в хаки с желтым, они не более чем в двадцати метрах перед нашим окопом… Они медленно приближаются, в полной экипировке… пулеметный огонь рвет дыры в их рядах". Пулеметные очереди местами доставали даже до британских передовых позиций, чтобы поражать солдат, которые еще не достигли нейтральной полосы. Сержант 3-го Тайнсайдского ирландского батальона вспоминает: "Влево и право от меня — длинные ряды людей. Затем я слышу вдали "та-та-та, та-та-та" пулеметов. Когда я прошел еще десять ярдов, казалось, что только несколько человек осталось вокруг меня; когда я прошел двадцать ярдов, кажется, я остался совершенно один. Затем в меня самого попали". Вся Тайнсайдская ирландская бригада, четыре батальона, почти три тысячи человек, была остановлена недалеко от линии британских окопов, с ужасающими потерями. Один из батальонов потерял 500 человек убитых или ранеными, другой — 600. В условиях наступления атака не достигла ничего. Большинство погибших были убиты на территории, которую удерживали британцы до начала наступления.
Страшные потери в живой силе стали результатом первого дня сражения на Сомме на всем протяжении фронта атаки. Когда 200 британских батальонов, принимавших участие в атаке, начали считать потери в своих рядах, в результате этих подсчетов выяснилось, что из 100 тысяч человек, которые дошли до нейтральной полосы, 20 тысяч не возвратились, еще 40 тысяч вернувшихся назад были ранены, В итоге пятая часть атакующих погибла, а некоторые части, как, например, 1-й Ньюфаундлендский полк, просто перестали существовать. Масштаб катастрофы, величайшие жертвы за всю историю британской армии, требовали времени, чтобы уложиться в сознании. В день после начала атаки Хэйг, проводя совещание с Ролинсоном и его офицерами в штабе Четвертой армии, явно был в совершенном неведении о размерах потерь и всерьез обсуждал предложение о том, что наступление должно быть продолжено, как если бы это было возможно завтра или в один из последующих дней. Он верил, что неприятель, "несомненно, сильно потрясен, а у него в распоряжении есть определенные резервы". Реально немцы подняли некоторые резервные дивизии в течении дня, хотя потери, которые понесли их войска на передовой — в общей сложности около шести тысяч человек — составляли десятую долю от британских. Германский 180-й полк, например, 1 июля потерял только 180 человек из 3000; британская 4-я дивизия, атаковавшая его позиции, потеряла 5121 человека из 12 тысяч. Если немцы были чем-то потрясены, то это "изумительным зрелищем беспримерной храбрости и бульдожьего упорства" и, возможно, отвращением, которое вызывала произведенная ими самими бойня. На многих участках, где они не видели больше угрозы для своих собственных жизней, они прекращали огонь, чтобы легко раненные британские бойцы могли проделать обратный путь до собственных позиций. Для тяжелораненых никакого скорого спасения не было. Некоторые получили его лишь 4 июля, некоторые — никогда. Молодой британский офицер Джеральд Бренан, пересекая впоследствии захваченную территорию в четвертую неделю июля, обнаруживал тела солдат, раненных 1 июля. Они "заползали в воронки от снарядов, заворачивались в свои водонепроницаемые плащи, сжимали в руках свои библии и так умирали". Они были среди тысяч не дождавшихся санитарных носилок или просто не найденных среди дикой нейтральной полосы. Даже среди тех, кто был вовремя обнаружен и доставлен назад, многие умирали, лежа в ожидании медицинской помощи за пределами полевых госпиталей, которые были переполнены такими же ранеными.
Если и было исключение среди беспросветно катастрофических результатов 1 июля, так это в том, что немецкое главное командование, в отличие от их собственных войск на передовой, было сильно встревожено масштабами британской атаки, особенно тем, что в одном из секторов, по обоим берегам Соммы, земля была потеряна. Естественно, что Хэйг и Ролинсон не знали, что Фалькенгайн отреагировал на эту потерю безапелляционно, освободив от должности начальника штаба Второй армии, в чьем секторе это произошло, и заменив его собственным оперативным офицером, полковником фон Лоссбергом, основным архитектором немецкой обороны на Западном фронте. Принимая назначение, фон Лоссберг выдвинул условие, чтобы атаки на Верден были прекращены сразу, где это еще не сделано. Фалькенгайн разрушил его намерения, и наступление непрерывно продолжалось до его собственной отставки в конце августа. Назначение Лоссберга имело, тем не менее, большое значение. Его план реорганизации фронта в секторе Соммы гарантировал, что результаты первого дня — результаты английского сверхоптимизма и немецкой гиперготовности — будут удержаны и на последующих этапах сражения. Он предполагал, что энергия немецкой стороны будет неумолимо притупляться, а британцы, возможно, научатся реалистичному взгляду на обстановку, которого их неопытным солдатам так недоставало вначале. Вмешательство Лоссберга заставило защитников отказаться от практики концентрации на обороне передовых позиций и создавать "оборону в глубине", основанную не на линии окопов, но на воронках от снарядов, которые британская артиллерия успела создать в изобилии. Зона передовой должна была удерживаться слабо, для минимизации потерь, но потерянная земля должна быть быстро возвращена предусмотренной контратакой резервов, подтянутых из тыла.
Эта новая немецкая техника свела на нет все меры Хэйга в попытке повторить успех, какой был достигнут 1 июля. Только после того, как 14 июля в секторе по обоим берега" Соммы, где французы, имевшие больше опыта, помогли британцам организовать значительный прорыв в германских позициях, были захвачены новые земли, Подозрение Хэйга относительно ночных атак было опровергнуто его подчиненными. Тогда было решено атаковать самим, и в сумерках четыре британских дивизии двинулись на захват холма Базентен, леса Мамец и Контальмезона. На карте эта атака выглядит впечатляюще; на местности, которую можно пересечь на машине за несколько минут, впечатление не столь сильно, хотя угрожающая атмосфера все еще держится в небольших долинах этого сектора и действует угнетающе на любого, кто там появляется. Несколько кавалерийских частей BEF, любимый инструмент Хэйга для исполнения его замысла, были подтянуты туда в течение дня, но после перестрелки около "Высокого леса", одной из господствующих высот поля боя Соммы, были вынуждены отступить. Имперские войска. 1-я и 2-я Австралийские дивизия, ветераны Галлиполи и Южноафриканская бригада возобновили наступление в течение второй половины месяца, заняли Позьер и лес Дельвиль, но для кавалерии так и не представилось никакой возможности вмешаться в ход сражения. Подобно Вердену, Сомма стала ареной изнурительной борьбы, куда с монотонной последовательностью посылались свежие дивизии — в течение июля и августа сорок две только с немецкой стороны — и лишь для того, чтобы потратить их энергию в кровавом сражении за небольшие клочки земли: Гиймон, Женши, Морваль, Флер, Мартенпюиш. К 31 июля на Сомме немцы потеряли 160 тысяч человек, англичане и французы — свыше 200 тысяч, и все же линия фронта переместилась едва ли на пять километров по сравнению с 1 июля. К северу от Анкры, то есть на половине изначального фронта, продвижений и вовсе не прослеживается.
Наступление на Сомме, вероятно, было обречено вяло продолжаться до осени, когда его течение должно было нарушиться, или до полного застой зимой, если бы не появление в середине сентября нового оружия. Это были танки. Еще в декабре 1914 года мечтательный молодой офицер Королевских инженерных войск Эрнест Суинтон заявлял, что только революционные средства вооружения могли бы прервать уже ставший явным застой колючей проволоки и окопов на Западном фронте. Он предложил проект постройки вездехода, защищенного броней от пулевых попаданий, который мог бы использоваться с целью нападения. Идея не была абсолютно новой. Ее уже высказывал, например, и Герберт Уэллс в коротком рассказе 1903 года "Земля в железной броне", и в неточной форме — Леонардо да Винчи. Не была новой и технология: вездеходная машина с "обутыми колесами", была построена в 1899 году, а в 1905 — грузовик на гусеничном ходу, который использовался для сельскохозяйственных нужд. Наступил кризисный момент войны, который свел вместе технологии и мечты в лице Суинтона и его коллег, Альберта Штерна и Мюррея Сьютера, поддержанных энтузиазмом Уинстока Черчилля, чьи бронированные автомобили Королевской Морской дивизии проявили себя в Бельгии в 1914 году. Плодом их усилий стал прототип танка "Малыш Вилли", созданный в декабре 1915 года. В январе 1916 года появилась большая модель, оснащенная орудием, а к сентябрю сорок девять аналогичных машин "Марк 1", названных цистернами (tanks) с целью дезинформации противника, находились во Франции и были готовы вступить в бой.
После изнурительных августовских сражений планировалось возобновить усилия на участке фронта и районе Соммы. Танки, одни из которых были вооружены пулеметами, а другие — 6-фунтовым орудием, выделялись Четвертой и Резервной (будущей Пятой) армиям, чтобы провести атаку вдоль линии старой римской дороги, которая проходит от Альбера до Бапома между деревнями Флер и Курселет. Появление танков перепугало германскую пехоту, защищавшую этот сектор. Бронированные чудовища, за которыми следовала британская пехота, прошли примерно 3200 метров, после чего были вынуждены остановиться — некоторые из-за механических поломок, другие же просто застряли в рыхлой земле. Некоторые из них попали под артиллерийский огонь и были разбиты. Это была одна из самых эффектных и притом одна из самых недорогих локальных побед на Западном фронте, но усилия пропали даром из-за выхода из строя почти всех тридцати шести танков, которые пересекли стартовую линию. Хотя пехота сумела закрепить успех, достигнутый при помощи танков, немцы с обычным для них упорством, заняв воронки от снарядов и резервные линии, блокировали направление возможного прорыва. Застойная ситуация восстановилась.
Октябрь и ноябрь не принесли никаких изменений. И англичане, и французы атаковали повторно, в Типвале, Транлуа и в размокшей долине Анкры, в условиях чрезвычайно сырой погоды, которая превратила меловую поверхность окрестностей Соммы в клейкую слизь. К 19 ноября, когда наступление сил союзников было официально прекращено, самая дальняя линия продвижения, в Ле-Беф находилась лишь в десяти километрах от позиций, с которых начиналась атака 1 июля. Немцы потеряли свыше 600 тысяч убитыми и ранеными, чтобы удержать свои позиции на Сомме. Потери союзников, несомненно, превышали эту цифру: во французской армии они составили 194 451 человек, в британской — 419 654. Для французов катастрофа на Сомме усугубилась тем, что одновременно то же самое произошло и в Вердене. Для Британии это было и осталось ее величайшей военной трагедией двадцатого столетия, а на самом деле — всей ее национальной военной истории. Страна, которая вступает в войну, должна ожидать смерти среди молодых людей, которых она посылает в бой, и такая готовность к жертвам была до битвы на Сомме и в ее ходе, и это объясняет, частично, по крайней мере, ужас произошедшего. Жертвенность посыла не может, тем не менее, смягчить боль от его последствий. Полки "Приятелей" и "Товарищей", которые получили свой первый военный опыт на Сомме, были названы "армией невинных". Если судить по их готовности отдать свои жизни в обстоятельствах, которые никак не приходят в голову, когда человек записывается добровольцем, то это, несомненно, справедливо. Независимо от того, какой вред хотели немцы нанести добровольцам Китченера, реальные жертвы остаются в памяти британцев, всего народа, но в особенности семей тех, кто не вернулся с войны. Нет ничего более пронзительного в жизни британца, чем посетить эту полосу захоронений, обозначающую линию, по которой 1 июля 1916 года проходила передовая, и искать, переходя от одной могильной плиты к другой, среди свежих венков, лицо добровольца над воротником из саржи цвета хаки, которое пристально и тяжело смотрит с тусклой фотографии, к которой приколот мак и надпись "отцу, дед и прадеду". Сомма отмечает конец эры живого оптимизма в жизни Британии, который никогда уже не вернулся.
3. Расширение войны и наступление Брусилова В то время как во Франции разыгрывались великие драмы Вердена и Соммы, война на других фронтах принимала весьма разнообразную форму. В Германской Восточной Африке, куда Ян Сматс — блестящий партизан, противник британцев в Бурской войне — прибыл в 1915 году, чтобы принять командование, в 1916 году были размещены четыре колонны — две британских из Кении и Ньясаленда соответственно, одна португальская из Мозамбика и одна бельгийская из Конго. Перед ними стояла задача концентрическим наступлением окружить черную армию фон Леттов-Форбека и таким образом привести кампанию к завершению. Действующая армия союзников составляла почти 40 тысяч человек, у Леттова было около 16 тысяч. Разделив силы, он без особого труда мог избегать встречи своих главных частей со Сматсом. С боями отступая на юг, от горы Килиманджаро к Танге и Дар-эс-Саламу, он Двигался параллельно берегу, довольно медленно, через центр страны. Он сражался, когда не имел другого выхода, но, предвидя поражение, всегда выходил из боя. Уничтожая за собой мосты и железнодорожные линии при отступлении, Леттов-Форбек избегал окружения и сохранял свои силы в целости. Его африканцы-аскеры, кроме того, были невосприимчивы к большинству болезней, которые переносили насекомые, нападающие на человека в этой местности. Его противники, включавшие большое число европейцев и индусов, такого иммунитета не имели. Их огромные потери из-за болезней — тридцать одна небоевая потеря на одну боевую — и были реальной причиной их неудачи в попытке разгромить Леттова на его территории. К концу 1916 года его небольшая армия была столь же приспособлена, боеспособна и неуловима, как и в начале войны.
Турки, так недооцененные союзниками вначале, закрепили успех, которого они достигли в Галляполи. Правда, меры, принятые ими, чтобы восстановить наступление в районе Суэцкого канала, потерпели неудачу в ходе ограниченной кампании британских войск на границе Синая в Палестине. Их армия на Кавказе также продолжала терпеть поражения от русских войск, которые к августу оттеснили их от озера Ван к Трабзону на Черноморском побережье. Однако в Месопотамии они нанесли сокрушительное поражение англо-индийским войскам, которые высадились в устье Шатт-эль-Араб в 1914 году. В течение 1915 года Экспедиционные силы D, как их стали называть позже, двинулись по течению Тигра к Багдаду. Некоторые формирования перемещались по суше, некоторые — по воде, пока в ноябре 1915 года их авангард не достиг Ктесифона. Ситуация выглядела многообещающей, поскольку они оказались в самом сердце Османской империи в тот момент, когда ближайшие турецкие резервы, согласно данным британской разведки, находились в 650 км на Кавказе или в 550 км в Алеппо в Сирии. Тем не менее туркам как-то удалось собрать достаточные силы, чтобы послать их вниз по течению Тигра и противостоять англичанам. Хотя британские войска не потерпели поражения, их командир, генерал-лейтенант Таунсенд, решил, что противник слишком силен, и приказал отступать в Кут-аль-Амара, 150 км вниз по реке. Там Экспедиционные силы окопались в излучине Тигра, чтобы дождаться подкрепления и дать солдатам восстановить силы после тяжелого испытания, которым было долгое наступление и отступление.
У Таунсенда были запасы на два месяца и личный опыт оборонительных действий. В 1896 году он успешно командовал небольшим осажденным фортом в Читрале на северо-западной границе. Окончание этой блокады широко праздновалось во всей Британской империи. Турки, мастера окопной войны, оказались значительно более опасными противниками, чем читралские дикари. Окружив лагерь Таунсенда земляными укреплениями, они сумели отразить атаки как самого гарнизона, так и пришедшего ему на помощь подкрепления, которое с января по март четырежды пыталось прорваться через их окопы. Каждая попытка заканчивалась неудачей, а последняя, известная как сражение у редута Дуджайла, оставила на поле битвы тысячу убитых. Штаб Таунcенда был всего в десяти километрах, но почти сразу после этого поражения, началось весеннее половодье. Наполненные тающими снегами гор Загрос, реки разлились и затопили прилегающие территории. Месопотамские равнины были покрыты водой, Кут оказался полностью отрезан, получение какой-либо помощи исключалась, и 29 апреля гарнизон сдался. Таунсенд и 10 тысяч человек, уцелевших из всех Экспедиционных сил, оказались в неволе, где условия содержания обычных солдат были весьма жестокими. Четыре тысячи из них умерли во вражеском плену. Кут был возвращен только в конце года, когда было собрано почти 200-тысячное соединение из британских и индийских войск и их сторонников. Оно должно было противостоять 10 тысячам турок и горстке немцев. Подобно Салоникам, где в 1916 году союзники продолжали вести неудачную кампанию против очень немногочисленного противника, Месопотамия стала местом, где отвлекались свои силы и не создавалось угрозы неприятелю.
На Итальянском фронте, несмотря на то что нападающие также численно сильно превосходили защитников, несоответствие не было столь вопиющим. Численность итальянской армии возросла и в конечном счете почти Удвоилась — с тридцати шести дивизий мирного времени до шестидесяти пяти. В течение 1916 года итальянцы должны были оттянуть тридцать пять из шестидесяти пяти мобилизованных австрийских дивизий в свои горы. Последующее ослабление возможности Австрии честно разделять бремя на востоке создало возможность в основном обеспечить успешное возобновление русского наступления в течение этого года. Численное превосходство противника, тем не менее, не мешало австрийцам сорвать продолжающиеся попытки итальянцев пробиться в сердце Австро-Венгрии через Изонцо и даже начать собственную контратаку, направленную на богатые промышленные и сельскохозяйственные области на равнинах реки По. Конрад, габсбургский начальник штаба, испытывал почти личную ненависть к прежнему партнеру Австрии по Тройственному союзу и ссорился с Фалькенгайном, который считал, что лучшим будет закрепление совместного австро-германского успеха в действиях против царских армии, начало которому было положено в Горлице-Тарнуве. 15 мая 1916 года, почти в день годовщины этой победы. Конрад развязал собственную "карательную экспедицию, (SIrafexpedition) с северной горной цепи Трентино, между озером Гарда, прелестным альпийским курортом, и истоками реки Бренты, которая течет к лагунам Венеции. Предварительная бомбардировка, где двум тысячам австрийских орудий противостояли 850 итальянских, была сокрушительной, но защитники были предупреждены очевидной подготовкой действий со стороны австрийцев. Они сражались с героическим самопожертвованием, чтобы оттеснить захватчиков в бухту. Римская бригада почти полностью погибла при защите Пьяццы. В результате австрийцам нигде не удалось продвинуться более чем на 15 километров и, хотя их потерн были меньшими — 80 тысяч против 147 тысяч у итальянцев, — карательная экспедиция не создала угрозы прорыва и не заставила Кадорну, итальянского главнокомандующего, прекратить его неослабевающие атаки на Изонцо. Шестая битва на Изонцо началась в августе и была связана с обороной пограничного города Гориция. Седьмая, восьмая и девятая последовали в сентябре, октябре и ноябре соответственно. Плацдарм Изонцо был расширен в Гориции, и опорный пункт на каменистом нагорье Карсо был хорошо защищен. Итальянская пехота, несмотря на тяжелые потери и крах наступательных усилий, все еще казалась готовой снова и снова подниматься в атаку, даже под отчужденным и бессердечным командованием Кадорны.
Развитие событий в Италии в течение 1916 года имело один положительный результат: отвлекая австрийские дивизии с русского Южного фронта, это давало царской армии шанс организовать успешное контрнаступление против ее ослабленного неприятеля. Русские приняли на себя обязательство провести это наступление, подписав соглашение в Шантийи в декабре 1915 года, в то время как сведения о карательной экспедиции Конрада заставили Кадорну настоять на срочном начале операции. Результаты превысили то, что было обещано или ожидалось, и прежде всего самой Ставкой, в чьи планы на 1916 год входило возобновление наступления против немцев на российском северном фронте, а не против австрийцев на юге. Продвижение немцев на севере угрожало Петрограду, столице России, и привело к оккупации богатых прибалтийских государств, где Людендорф создал полномасштабную оккупационную экономику. Предвосхищая то, что Гитлер намеревался попробовать после 1941 года, он разделил территорию на шесть административных областей, с немецким военным управляющим в каждой, и издал постановление об использовании сельскохозяйственных и промышленных ресурсов для германских военных нужд. Планы Людендорфа шли дальше чисто экономической реорганизации. "Я сделал вывод, что необходимо продолжить на занятой территории работу цивилизации, над которой немецкие руки трудились на тех землях на протяжении многих столетий. Население, подобное этой смеси рас, никогда не производило на свет собственной самостоятельной культуры и, предоставленное самому себе, попадет под польское господство". Людендорф предвидел преобразование Польши в "более или менее независимое государство под германским суверенитетом". Весной 1916 года он спланировал заселение значительной части прибалтийских государств немцами, которые должны были занять землю, экспроприированную у местных жителей. Исключение было сделано для евреев, которые часто хорошо говорили по-немецки и считались полезными инструментами оккупационной политики.
Планы Людендорфа на германизацию царских владений в Польше и балтийских территориях были одной из причин, по которым Ставка предпочитала возобновление наступления на севере в качестве основной стратегии 1916 года. Год начался, в ответ на просьбу Франции облегчить положение ее войск в районе Вердена, с атаки 18 марта на берегах озера Нарочь, нацеленной на Вильно, главный город Восточной Польши. Благодаря тому, что российская промышленность была теперь мобилизована для нужд войны, и новому призыву, русские армии теперь численно превосходили своих противников и имели 300 тысяч человек против 180 тысяч на севере и 700 тысяч против 360 тысяч в центре; только в южном секторе, которым командовал Брусилов, соотношение численности войск оставалось равным — по полумиллиону человек с каждой стороны. На севере русские впервые получили существенное преимущество в артиллерии и боеприпасах, имея 5 тысяч орудий и по тысяче снарядов на орудие. Это было значительно больше, чем было собрано немцами для Горлице-Тарнувского прорыва.
Так или иначе, однако, и это преимущество было потеряно. Артиллерийская подготовка не была скоординирована с наступлением пехоты Второй армии, которая, атакуя очень узким фронтом, попала под огонь собственной артиллерии, а затем, захватив выступ, — под обстрел немецких орудий с трех сторон. Три четверти наступавшей пехоты, 15 тысяч человек, было потеряно в течение первых восьми часов; еще 350 тысяч теоретически могли продолжать наступление, при условии, что фронт наступления будет расширен. Простое увеличение численности означало лишь увеличение потерь без овладения новой территорией. К 31 марта, когда наступление закончилось; потери русских составили 100 тысяч человек, включая 12 тысяч умерших от переохлаждения из-за суровой погоды конца зимы. В апреле последовало контрнаступление немецких войск, чьи потери составили всего 20 тысяч. Они вернули себе всю территорию, которая была захвачена русскими.
Для общего наступления, обещанного в июне, следовательно, не удалось сделать ничего, что могло обеспечить успех — в особенности после того, как Ставка снова стал" склоняться к решению проводить атаку в северном направлении выше Припятских болот, которые делили фронт на две части. Фактически Эверт, командующий армейской группой, которая потерпела поражение на озере Нарочь, вообще не хотел атаковать. Алексеев, начальник штаба, тем не менее проявил настойчивость и добился неохотного сотрудничества как Эверта, так и Куропаткина, командующего другой группой армий в северном секторе. Все трое понимали, что требовалось многочисленное усиление как в живой силе, так и в обеспечении. К удивлению всех присутствующих на конференции 14 апреля, новый командующий Южным фронтом Алексей Брусилов, в марте сменивший Иванова, совершенно не возражал. Он верил, что при тщательной подготовке победа над ослабленной австрийской армией возможна. Поскольку он не просил никакого подкрепления, ему было дано разрешение сделать такую попытку. Он доказал свои способности еще на более низких командных должностях. Брусилов нашел время, чтобы изучить проблему атаки с прорывом вражеских позиций, прикрываемых артиллерией, с резервами в тылу, готовыми ударить по прорвавшейся группе. Он решил, что следует атаковать широким фронтом, таким образом лишая неприятеля шанса сосредоточить резервы в предполагаемой точке атаки. Он также предусмотрел защиту готовой к атаке пехоты. Пехотинцы ожидали начала наступления в глубоких блиндажах. Передовую следовало также максимально приблизить к австрийским окопам, выкапывая проходы вперед на расстояние шестидесяти — семидесяти метров от вражеских позиций. Эти нововведения создали значительные и важные улучшения. В прошлом русские часто оставляли нейтральную полосу шириной в полтора — два километра, из-за чего пехота во время атаки была обречена нести крупные потери в течение всего времени, пока она приближалась к линии вражеских окопов; не меньшими были потери до атаки, когда солдаты находились в никак не защищенном окопе, во время вражеского артобстрела.
Подготовка, организованная Брусиловым, дала отличные результаты. Хотя его численное преимущество над австрийцами на тридцати километрах выбранного участка фронта составляло только 200 тысяч против 150 тысяч и 904 орудий против 600, неприятель был совершенно ошарашен, когда 4 июня атака началась. Русская Восьмая армия сокрушила Четвертую австрийскую армию и двинулась на важный узловой центр Луцк. Продвижение составило шестьдесят километров. Было захвачено огромное количество пленных, так как потрясенные австрийцы сдавались каждому, кто мог взять их в плен. Соседи Восьмой армии тоже наступали, но наибольший успех был достигнут на юге, между течением Днестра и Карпатами, где австрийская Седьмая армия была расколота пополам, потеряла 100 тысяч человек, главным образом пленными, и в середине июня начала полное отступление.
В начале июля русские армии также начали наступление к северу от Припятских болот, поддерживая успех Брусилова и вызвав смятение австро-германского командования, в замешательстве пытавшегося решить, как и где наилучшим образом развернуть свои весьма скудные резервы, чтобы двинуть их вперед к Барановичам, старому русскому городу, где издавна размещались штаб-квартиры русской армии. Наступление Эверта против немецких войск скоро было остановлено, но армейская группа Брусилова продолжала одерживать верх над австрийцами и в июле, и в августе, и в сентябре. За все это время было взято в плен 400 тысяч австрийцев, и 600 тысяч было убито или ранено. Немецкие войска, противостоящие наступлению русской армии, потеряли 350 тысяч человек. Полоса русской территории глубиной в сто километров была отбита у захватчиков. Располагай Брусилов достаточными средствами, чтобы продолжать свое победное продвижение и подводить резервы и обеспечение вперед с достаточной скоростью, он смог бы восстановить еще больше территорий, потерянных в ходе большого отступления 1915 года и, возможно, вновь достичь Лемберга и Перемышля. Однако таких возможностей у него не было. Система железных дорог в любом случае создавала преимущество для австрийцев, а не для русских, поскольку не могла обеспечить тактическую транспортировку через зону боев. Дороги, даже при наличии необходимого моторного транспорта, не подходили для перевозки тяжелых орудий. Тем не менее наступление Брусилова, по меркам Первой Мировой войны, когда успех измерялся метрами, доставшимися с боем, было величайшей победой, одержанной на любом из фронтов с тех пор, как два года назад на Эне появились первые линии окопов.
Победа русской армии, несмотря на миллионные потери, сыграла роковую роль в судьбе Фалькенгайна, чья безопасность пребывания на посту командующего штабом ослабевала, по мере того как продолжалась борьба за Верден. Его смешение с заменой его Гинденбургом было замаскировано назначением его командующим новой кампанией против Румынии. Румыния, долго осаждаемая как союзниками, так и Центральными державами, до сих нор благоразумно избегала делать выбор в пользу кого-то из них. Ее сосед, Болгария, в октябре 1915 года присоединилась к Германии и Австрии, но Румыния, которая в конце Второй балканской войны в 1913 году получила участок прежней болгарской территории, продолжала держаться особняком. Ее главный национальный интерес состоял в присоединении к своей территории Трансильвании, где под австро-венгерским владычеством проживало три миллиона этнических румын. Когда началось наступление Брусилова на запад, расширяя общую границу военного контакта между Россией и Румынией и явно обещая не только поддержку России, но и крах Австрии нерешительность румынского правительства стала уменьшаться. Союзники долго предлагали Румынии расширение ее территории за счет Австрии, после их победы, и Румыния, хотя это было неразумно, теперь решила принять это предложение. 17 августа было подписано соглашение, согласно которому Франция и Россия обязывались по окончании войны предоставить Румынии Трансильванию, Буковину, южную оконечность Галиции и Банат, юго-западный угол Венгрии. До этого две великие державы тайно договорились не выполнять соглашение, когда время придет. То, что Румыния этого знать не могла, не оправдывает ее вступления в договор. Здравый смысл Должен был подсказать, что стратегическое положение страны, крепко зажатой между враждебно настроенной Болгарией на юге и неприятельской Австро-Венгрией па западе и севере, было слишком ненадежным, чтобы быть скомпенсированным предполагаемой поддержкой русской армии, которая сумела только запоздало начать ответное наступление. Именно успех Брусилова убедил Румынию выйти из нейтралитета и вступить в войну, но его достижений было недостаточно, чтобы гарантировать безопасность этой страны в случае германской интервенции или вторжения австрийских дивизий. Что касается нападения со стороны Болгарии, то русская армия и вовсе не могла предложить никакой помощи.
Тем не менее 27 августа Румыния вступила в войну. Она явно переоценивала возможности своих армий из двадцати трех дивизий, сформированных из равнодушных крестьян, и пребывала в убеждении, что русское наступление, развернутое к северу от Прилятских болот по направлению к Ковелю, должно предотвратить переброску немецких резервов в Венгрию, в то время как группа армий Брусилова, продолжающая свое наступление, удержит австрийцев. Румыны, казалось, делали некоторое допущение на случай болгарской или, если на то пошло, турецкой интервенции. Однако и здесь они переоценивали возможности своих вооруженных сил. Последние были слабо оснащены и обязаны своей военной репутацией успеху во Второй балканской войне, когда Болгария находилась в тяжелом положении, поскольку испытывала также давление со стороны Сербии, Греции и Турции. Алексеев, начальник русского Генерального штаба, в редкостном проблеске реализма, активно оспаривал значение румын как союзников, справедливо полагая, что они будут опустошать, а не пополнять русские резервы, Он, несомненно, не прилагал особых усилий, чтобы помогать им. Этого не стали делать также ни французы, ни британцы в Салониках, чьи планы развернуть отвлекающее наступление было для Румынии главным аргументом в пользу того, чтобы вступить войну. Их атаку опередили болгары; предупрежденные очевидными приготовлениями союзников, они при поддержке немецких и турецких дивизий, обескуражив неприятеля неожиданностью своего нападения, 17 августа разгромили армию сербских беженцев во Флорине. В результате начало франко-британского наступления было отложено до середины сентября.


Брусиловский прорыв.

Несмотря на подобное ухудшение обстановки, Румыния, тем не менее, начала наступление, но не, как ожидали, военачальники в Салониках, против Болгарии, где оно получило бы поддержку и где можно было рассчитывать на подкрепление собственными резервами, но против Венгрии, через перевалы Трансильванских Альп. Возмездие не замедлило последовать. Австрийцы быстро преобразовали местные силы обороны в Первую армию под командованием генерала Арца фон Штраусенберга. В это время немцы нашли войска, в том числе болгарские, чтобы разместить две армии — Девятую под командованием бывшего начальника Генерального штаба Фалькенгайна и Одиннадцатую, возглавляемую старым ветераном Восточного фронта Маккензеном, — в Трансильвании и Болгарии. Пока румынские войска, занятые оккупацией восточной Трансильвании, не могли отвлечь силы на что-либо другое, их противник провел всю необходимую подготовку, и нанес удар. 2 сентября болгарские войска захватили Добруджу, румынскую провинцию, лежащую южнее дельты Дуная. 25 сентября армия Фалькенгайна, в состав которой теперь входила грозная горная дивизия, известная как "Альпийский корпус", в котором служил молодой Роммель, переместилась в Трансильванию. Она начала оттеснять румынские войска обратно через перевалы к центральной равнине и столице Румынии — Бухаресту, который пал 5 декабря. К этому времени армия Маккензена пересекла Дунай и также достигла Бухареста. Подвергнувшись нападению четырех противников с трех сторон, поскольку турки морем перебросили 15-ю и 25-ю дивизии к Добрудже, румыны были обречены на полное отступление в направлении Молдавии, их удаленной восточной провинции, между рекой Серет и русской границей. Там, застигнутые зимой, при поддержке русских Четвертой и Шестой армий, они окопались на Серете, чтобы дождаться окончания плохой погоды.
Решение вступить в войну обернулось катастрофическими последствиями. Они потеряли 310 тысяч человек, почти половина из которых попала в плен, и почти всю свою страну. Их наиболее важное богатство — месторождения нефти в Плоешти, в то время единственный значимый источник нефти на Европейском западе Черноморского побережья, — было полностью выведено из строя британскими диверсионными группами прежде, чем они оказались в руках неприятеля. Не менее неосмотрительным было также решение союзников вовлечь Румынию в войну. Прибавление незначительных сил меньших стран — Португалии (которая вступила в войну в марте 1916 года), Румынии и даже Италии — не способствовало усилению союзников, но, наоборот, даже ослабило их. Неизбежные поражения, которым подверглись армии этих стран, требовали привлечения все новых ресурсов для их поддержки. Поражение Румынии не только потребовало, как предвидел Алексеев, вмешательства русских армий, чтобы спасти ее от полного краха. Оно также дало Германии в течение следующих восемнадцати месяцев миллион тонн нефти и два миллиона тонн зерна — ресурсы, которые сделали возможным продолжение войны до 1918 года. Присоединение Греции к союзникам, посредством государственного переворота, совершенного Венизелосом, но разработанного союзниками в июне 1917-го, также не создало для последних никакого преимущества. Установление сильного националистского и антитурецкого правительства в Афинах привело к мобилизации Греции под флагом "Великой идеи" — восстановления греческой империи на востоке, — что должно было осложнить усилия союзников по установлению мира в Европе на многие годы после окончания войны.
ИНФО:
  1.         ttp://www.razlib.ru/istorija/pervaja_mirovaja_voina/p1.php

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.